12 февраля 1946.

¹Дорога, несмотря на то что идет по зеленой равнине и вдоль обочины обсажена лиственными деревьями, под полуденным солнцем раскалена, как печь. Из полей с быстро зреющими нивами доносятся жар и запах, как из духовки, в которой отборная мука превращается в хлеб. Свет ослепляет. Каждый колос похож на крохотную золотую лампадку в обрамлении золотых чешуек и колючих усиков, и солнечное бликование на их соломенных стеблях так же невыносимо для глаз, как и слепящие солнечные отсветы на дороге. Тщетно искать облегчения, переводя взгляд на лиственные кроны. При попытке поднять на них глаза взгляд еще больше оказывается во власти беспощадного солнца, и их приходится тут же опускать, чтобы избежать его неистовства, и прикрывать, щурить свои запыленные, покрасневшие больные веки. Пот оставляет блестящие полосы на пыльных щеках. Усталые ноги едва переступают, поднимая новую пыль, которая доставляет всё новые и новые мучения.

Иисус утешает Своих уставших апостолов.  Он, хотя тоже потеет, накрыл голову плащом, защищаясь от солнца, и советует остальным сделать то же самое. И они слушаются без разговоров: слишком измождённые, чтобы найти силы на своё очередное причитание. Идут, словно пьяные…

«Взбодритесь. Вон там среди полей какой-то дом…» – говорит Иисус.

«Если он как другие… то это лишь унылая бесцельная ходьба по раскаленным полям», – бурчит в свой плащ Петр. И остальные подтверждают это тоскливым «угу!»

«Я сам схожу. Вы побудьте здесь, тут есть немного тени».

«Нет, нет. Мы пойдем тоже. Там, по крайней мере, будет какой-то колодец, тут ведь нет недостатка в воде… и мы попьем, чтобы угасить этот огонь внутри».

«Когда вы такие разгоряченные, питьё может навредить».

«Умрем… но всё будет лучше того, что сейчас…»

Иисус ничего не возражает, только вздыхает и первым ступает на тропинку, идущую среди полей с хлебами.

²Поля до дома не доходят, а заканчиваются у границ чудного тенистого фруктового сада, образующего вокруг дома обширное кольцо с оздоравливающей атмосферой, умеренным солнечным светом и температурой. И апостолы устремляются туда со вздохом облегчения. Иисус же идет дальше, не обращая внимания на их призывы сделать небольшой привал.

Воркование голубей, поскрипывания вóрота и спокойные женские голоса долетают из дома и разносятся в царящей кругом полной тишине.

Иисус выходит на окружающую дом маленькую площадку, что-то вроде широкого и чистого тротуара, над которым простирает кружево листвы и уютную сень виноградная пергола. Два колодца, один справа, другой слева от дома, находятся в тени виноградной лозы. Цветочные клумбы возле самых стен. В открытых дверях колышутся легкие занавеси в темную полоску. Из комнаты доносятся женские голоса и звуки передвигаемой посуды.

Иисус туда и направляется, и когда проходит мимо клюющих рассыпанные на земле зернышки дюжины голубей, они, громко хлопая крыльями, взмывают вверх. Этот шум привлекает внимание тех, кто в комнате, и занавесь отодвигается одновременно с двух сторон: рукой Иисуса, который сдвигает ее вправо, и служанкой, что сдвигает ее влево от себя и испытывает удивление перед Незнакомцем.

«Мир этому дому! Можно ли Мне, как страннику, здесь передохнуть?» – говорит Иисус, стоя на пороге этой комнаты, представляющей собой просторную кухню, в которой служанки моют посуду, оставшуюся после дневной трапезы.

«Хозяйка Тебе не откажет. Пойду ее предупрежу».

«Но со Мною еще двенадцать, и, если примут Меня одного, Я предпочту не оставаться совсем».

«Мы скажем об этом хозяйке, и наверное…»

³«Учитель и Господь! Ты сюда? Ко мне? Что же это за милость такая?» – перебивает чей-то голос, и быстро появившаяся женщина, Ника, преклоняет колени, чтобы поцеловать ступни Иисуса.

Служанки застывают, как статуи. Та, что мыла тарелки, осталась стоять с тряпкой в правой руке и с мокрой тарелкой в левой, красной от горячей воды. Другая, занимавшаяся чисткой ножей сидя на пятках в углу, поднимается на колени, чтобы лучше видеть, и ножи шумно падают на пол. Третья, выгребавшая пепел из топок, поднимает свое испачканное сажей лицо, да так и застывает над очагом, разинув рот.

«Я сюда. Нам отказали во многих домах. Мы устали и хотим пить».

«О! Заходи! Заходи! Не сюда. В северные комнаты они прохладные и в тени. А вы приготовьте воду для омовения и питьё с приправами. А ты, девочка, беги разбуди управляющего, пусть он поможет тебе с закусками в ожидании застолья…»

«Не надо, Ника! Я ведь не мирской гость. Я твой гонимый Учитель. И более, нежели пищи, Я прошу у тебя крова и любви. Прошу милости. Больше для Моих друзей, чем для Себя…» 

«Хорошо, Господь. Но когда же вы последний раз ели?»

«Они – не знаю. Я – вчера, на рассвете, вместе с ними».

«Вот видишь… Не буду заниматься расточительством, но, как сестра или мать, наделю всех необходимым, а Тебе, как слуга и ученица, окажу честь и помощь. Где Твои братья?»

«В саду. Но, кажется, они уже подошли. Я слышу их голоса».

Ника выбегает наружу и, увидав их, зовет, а потом вместе с Иисусом ведет в прохладную прихожую, куда уже принесли тазы и полотенца, и где можно освежить лицо и омыть руки и ноги от пыли и пота.

«Прошу вас, положите свои одежды, они очень уж нагрелись. Отдайте всё сразу служанкам. Будет огромное облегчение, когда вы наденете чистую одежду и свежие сандалии. А потом проходите в то помещение. Я вас подожду там».

И Ника уходит, закрывая дверь…

⁴…«Ах! Всё-таки хорошо в этой тени, да еще вот так освежить­ся!» – вздыхает Петр, входя в то помещение, где их ждет Ника, внимательная и учтивая.

«Моя радость, что я могу доставить вам облегчение, без сомнений, еще больше, чем само твое облегчение, о апостол моего Господа».

«Хм!.. Апостол… Ну да… Но слушай, Ника, давай попроще. Ты не подчеркиваешь, что ты богатая и мудрая, я не подчеркиваю, что я апостол. Так… как добрые братья, которые нуждаются друг в друге и душой, и телом. Мне делается слишком… страшно, когда я думаю, что я „апостол“».

«Чего же ты боишься?» – удивленно спрашивает женщина и улыбается.

«Вызвать слишком… слишком большое уважение к тому куску глины, каким я являюсь, чтобы не пришлось упасть под этой тяжестью… Боюсь… задрать нос от гордости… Боюсь, что… представляя меня апостолом, другие… ученики, я имею в виду, и добрые души могут начать меня сторониться и смолчат, даже когда я ошибусь… А я этого не хочу, потому что среди учеников и даже среди тех, кто просто и только верующие, много таких, которые лучше меня, кто-то в одном, кто-то в другом, и мне хочется поступать, как… как вон та пчела, что залетела в корзину фруктов, которую ты велела для нас принести, и отведала чуть-чуть от одного, чуть-чуть от другого, и теперь, напоследок, принялась за нектар тех цветов, а потом полетит на клевер и васильки, на вьюнки и ромашки. Возьмет у всех. Вот и мне нужно поступать, как она…»

«Но у тебя есть самый прекрасный цветок: Учитель!»

«Да, Ника. Но от Него я учусь, как стать сыном Божьим. А от добрых людей научусь, как стать человеком».

«Ты и так человек».

«Нет, женщина. Я мало чем отличаюсь от животного. И, по правде говоря, не знаю, как Учитель меня выносит…»

«Выношу тебя, потому что ты знаешь, каков ты есть, и поэтому податлив, как тесто. Но если бы ты был неподатливым, строптивым и, самое главное, гордым, Я бы изгнал тебя, как демона», – говорит Иисус.

⁵Входят служанки с чашами холодного молока и пористыми амфорами, жидкость в которых, очевидно, очень прохладная.

«Пожалуйста, угощайтесь, – говорит Ника. – После можете отдохнуть до вечера. В доме есть комнаты и кровати. А если б не было, я бы предоставила для вашего отдыха свои. Учитель, я удалюсь по домашним делам. Вы все знаете, где меня найти и где найти моих служанок».

«Иди и не беспокойся за нас».

Ника выходит. Апостолы воздают честь предложенной закуске. И едят с бодрым аппетитом, разговаривая и отпуская реплики.

«Хорошие фрукты!»

«И хорошая ученица».

«Красивый дом. Не роскошный, но и не бедный».

«И правит им женщина, мягкая и сильная одновременно. Порядок, чистота, почтительность и в то же время сердечное расположение».

«Какие славные поля вокруг! Изобилие!»

«Да. И пекло!..» – прибавляет Петр, еще не забывший, от чего он страдал. Остальные смеются.

«А здесь, тем не менее, хорошо. А Ты знал, что здесь живет Ника?» – спрашивает Фома.

«Не больше, чем вы. Знал, что около Иерихона у нее какие-то недавно приобретенные земли. Не более того. Нас вёл добрый ангел странников».

«На самом деле он вёл Тебя. Мы-то идти не желали».

«Я скорее был готов броситься на землю и позволить солнцу сжечь меня, чем сделать еще одни шаг», – говорит Матфей.

«Днем нельзя больше ходить. В этом году солнце уже очень сильное. Похоже, оно тоже сходит с ума».

«Да, будем ходить в ранние часы и вечером. Но скоро мы пойдем в горы. Там жара более умеренная».

«Ко мне домой?» – спрашивает Искариот.

«Да, Иуда. А еще в Ютту и в Хеврон».

«Но не в Аскалон, правда ведь?»

«Нет, Петр. Мы пойдем туда, куда еще не ходили. Но у нас, конечно, еще будут солнце и жара. Небольшая жертва ради Меня и ради людских душ. Сейчас отдыхайте. Я выйду во фруктовую рощу помолиться».

«А Ты сам разве не устал? Не лучше ли будет и Тебе также отдохнуть?» – предлагает Иуда Алфеев.

«Возможно, Учитель хочет здесь остановиться…» – замечает Зелот.

«Нет. На рассвете мы отправимся, чтобы перейти реку вброд в прохладные часы».

«Куда мы пойдем на той стороне Иордана?»

«Массы людей возвращаются после Пасхи по домам. Очень многие тщетно искали Меня в Иерусалиме. Я буду проповедовать и лечить возле брода. Затем мы пойдем приведем в порядок домик Соломона. Для нас он будет драгоценным…»

«А в Галилею не вернемся?»

«Пойдем и туда тоже. Но в этих южных краях задержимся надолго, и убежище нам крайне необходимо. Спите. Я пойду».

⁶Ужин, должно быть, уже прошел. Сейчас ночь. Обильная роса гулко капает с карнизов на виноградные листья. На небе невероятные звезды. Бесчисленное множество звезд, в которых теряется взгляд. Пение сверчков и ночных птиц и безмолвие равнины.

Апостолы уже разошлись. Зато Ника бодрствует и слушает Учителя. Он сидит, выпрямившись на каменной скамье возле дома. Женщина стоит перед Ним, выражая почтительное внимание.

Иисус, видимо, завершает начатую ранее беседу и говорит: «Да, замечание справедливое. Но Я был уверен, что у этого кающегося, а точнее, „перерождающегося“ не будет недостатка в помощи Господа. Пока мы ужинали, и ты, подавая на стол, задавала вопросы, Я подумал, что ты и есть эта помощь. Ты сказала: „Я могу следовать за Тобой только в течение коротких периодов времени, потому что дом и новая прислуга требуют присмотра“. И ты на это сетовала, говоря, что если бы знала, что сразу Меня найдешь, то не стала бы приобретать всё это, потому что оно тебя связывает. Но сама видишь – это помогло приютить благовестников. Значит, это хорошее приобретение. Но ты можешь послужить и еще… В ожидании, пока не начнешь служить своему Господу совершенным образом. Я прошу тебя об услуге ради той души, которая сейчас перерождается, которая преисполнена благой воли, но еще очень слаба. Покаяние, доходящее до крайности, может привести ее в уныние, а Сатана – этим унынием воспользоваться».

«Что мне надо делать, мой Господь?»

«Ходить к нему. Каждый месяц ходить к нему, словно исполняя некий ритуал. Это и есть ритуал: посвященный братской любви. Пойдешь на Карит и, взобравшись по тропинке между дубами, позовешь: „Илия! Илия!“ Он, удивленный, выглянет, а ты поздороваешься с ним так: „Мир тебе, брат, во имя Иисуса Назарянина“. Отнесешь ему столько сушеных хлебов, сколько дней в месяце. Летом больше ничего. Начиная с Кущей вместе с хлебами будешь носить ему четыре лога^[1] масла каждый месяц. А на сам праздник Кущей принесешь ему одежду из козьей шкуры, теплую и непромокаемую, и одно одеяло. Не больше».

«И никаких слов?»

[1] Лог – мера объема жидкостей, упомянутая в Лев. 14:10–24, соответствовала примерно половине литра.

«Строго по делу. Он спросит тебя обо Мне. Расскажешь то, что знаешь. Он поделится с тобой своими сомнениями, надеждами и переживаниями. Ты ответишь так, как тебе подскажут твоя вера и твое сострадание. Впрочем, эти жертвы будут длиться недолго… И двенадцати месяцев не пройдет… Хочешь оказать милость Мне и кающемуся?»

«Да, мой Господь… ⁷Но почему Ты так печален?»

«А ты почему плачешь?»

«Потому что чувствую в Твоих словах предсказание смерти… Неужели я так скоро Тебя потеряю, Господь?» Ника плачет в свое покрывало.

«Не плачь! Для Меня наступит такой покой, после… Больше не будет никакой ненависти. И никаких засад. И всего этого… отвращения от грехов против Меня, вокруг Меня… Никакого ужасного соседства… О, не плачь, Ника! Твой Спаситель обретет покой. Он выйдет победителем…»

«А перед тем… перед тем… Мы с мужем всё время читали пророков… И содрогались от ужаса от слов Давида и Исайи… Но это правда, правда с Тобою случится?»

«И это, и еще больше…»

«О!.. Кто же даст Тебе утешение? Кто позволит Тебе умереть… не теряя надежды?»

«Любовь Моих учеников и особенно Моих верных учениц».

«Тогда и моя тоже. Потому что я ни за что не останусь в стороне от моего Искупителя. Только… о, Господь! Потребуй от меня любых покаянных трудов, любой жертвы, но дай мне в тот час мужское бесстрашие. Когда Ты будешь „как сухой черепок“, с „языком, прилипшим к гортани“^[2] от жажды, когда покажешься „прокаженным, что закрывает свое лицо“^[3], сделай так, чтобы я узнала в Тебе Царя царей и пришла Тебе на помощь как верная служанка. Не спрячь от меня Своего измученного лица, о мой Бог! Но позволь мне, как сейчас, наслаждаться Твоим сиянием, сиянием утреннего Светила, чтобы я имела тогда возможность смотреть на Тебя, и Твое лицо запечатлелось бы в моем сердце, которое – о! не только у Тебя, но и у меня – будет в тот день истаивать, как воск, от скорби…» Теперь Ника на коленях, почти в земном поклоне, и то и дело поднимает заплаканное лицо, чтобы посмотреть на своего Господа – на белую фигуру в белом лунном свете на фоне темной стены.

[2] Пс. 21:16.

[3] Ис. 53:3.

«Ты всё это получишь. А Я получу твое сострадание. Поднимешься со Мной на древо Моего повешения и оттуда поднимешься со Мной на Небо. Твой венец на веки вечные. Ангелы и человеки произнесут о тебе прекраснейшую хвалу: „В час бедствия, греха и сомнения она оказалась верной, не согрешила и пришла на помощь своему Господу“. Вставай, женщина. И будь благословенна отныне и во веки».

Когда она собирается встать на ноги, он возлагает на нее руки, а затем они возвращаются в спящий дом для ночного отдыха.