24 апреля 1946

¹Каменистое ложе реки действительно белеет в безлунную, но ярко освещенную ночь благодаря мириадам звезд: крупных, невероятно крупных звезд неба Восточных стран. Это не интенсивный свет луны, но уже некая мягкая подсветка, позволяющая тому, чьи глаза привыкли к темноте, видеть куда идешь и чтó тебя окружает. Здесь, при этом неярком звездном свечении справа от путников, поднимающихся вдоль реки на север, видна растительная граница, состоящая из зарослей камыша, ив, а затем деревьев повыше, и они, учитывая слабость освещения, выглядят как сплошная непрерывная стена без каких-либо брешей, которую невозможно преодолеть и которая размыкается лишь там, где русло какого-нибудь совершенно пересохшего ручья или потока белой полосой уходит к востоку и пропадает за первым изгибом этого крошечного и теперь высохшего притока. Зато слева наши путешественники могут различить блеск спокойных и безмятежных вод, что журча, вздыхая и шелестя стекают к Мертвому морю. А между блестящей линией тёмно-синих ночных вод и тёмно-матовой массой травы, кустарника и деревьев – светлую полоску каменистого русла, где-то пошире, где-то поуже, что порой прерывается какой-нибудь маленькой заводью, остатком прошедшего половодья, где пока еще есть немного воды, которая постепенно улетучивается, и где всё еще кустится зеленая трава, которая в других местах уже засохла при пересыхании русла, несомненно, раскаленного в жаркие часы.

Эти небольшие заводи или иногда заросли осоки, сухой, но опасной, словно лезвие, для их полуобнаженных в сандалиях ступней вынуждают апостолов то и дело рассредоточиваться, чтобы снова потом объединяться в группу вокруг своего Учителя, который идет Своей широкой, непременно величественной походкой и, в основном, молчит, чаще возводя взор к звездам, чем опуская к земле. Зато апостолы не умолкают. Разговаривают друг с другом, подводя итоги событиям прошедшего дня, выводя из них заключения или строя предположения, чтó из них выйдет в будущем. Эту болтовню Двенадцати оттеняют редкие замечания Иисуса, обычно произносимые в ответ на прямой вопрос, либо поправляющие чье-нибудь ошибочное или нечеловеколюбивое суждение. И их шествие в ночи продолжается, внося в ночную тишину новый для тех пустынных берегов элемент: человеческие голоса и шарканье шагов. И соловьи в ветвях умолкают, удивленные, чтó это за неприятные и бессвязные звуки, вторгаясь, примешиваются к привычному шуму воды и шелесту ветра, единственному сопровождению для их виртуозных сольных партий.

²Но один прямой вопрос, касающийся не того, что было, а того, что предстоит, кроме того, что нарушает покой ночи более резким тоном возбужденных от негодования или гнева голосов, еще и разрушает покой более глубокий, покой их сердец, по причине их страстного возмущения. Филипп спрашивает, окажутся ли они дома и через сколько дней. В этом простом вопросе уже немолодого апостола, который, помимо того, что апостол, еще и муж и отец, и имеет свои заботы, кроются потребность отдохнуть и невысказанные, но подразумеваемые нежные семейные чувства.

Иисус всё это понимает и, обернувшись, смотрит на Филип­па, останавливается его подождать, так как Филипп с Матфеем и Нафанаилом идут несколько позади, а когда тот подходит, обнимает его одной рукой и говорит: «Скоро, Мой друг. Однако прошу твою благость еще об одной маленькой жертве, если только ты не захочешь разлучиться со Мной раньше…»

«Я? Разлучиться? Никогда!»

«В таком случае… Я еще на какое-то время уведу тебя от Вифсаиды. Хочу пойти в Кесарию Приморскую через Самарию. На обратном пути зайдем в Назарет, и те, у кого в Галилее нет семьи, останутся со Мной. Затем, через некоторое время, Я к вам присоединюсь в Капернауме… И там буду вам благовествовать, чтобы сделать вас еще более умелыми. Но если ты считаешь, что твое присутствие в Вифсаиде необходимо… то иди, пожалуйста, Филипп. Там и свидимся…»

«Нет, Учитель. Необходимее остаться с Тобой! Просто понимаешь… Мне дорог мой дом… и мои дочери… Думаю, в будущем они не часто будут со мною рядом… и мне хотелось бы еще порадоваться их целомудренной кротости. Но если мне нужно выбирать между ними и Тобой, я выберу Тебя… и по многим причинам…» – со вздохом подытоживает Филипп.

«И правильно сделаешь, друг. Ибо Меня ты лишишься раньше, чем своих дочерей…»

«О, Учитель!..» – с болью произносит апостол.

«Это так, Филипп», – заканчивает Иисус, целуя его в висок.

³Иуда Искариот, ворчавший сквозь зубы с того момента, как Иисус упомянул Кесарию, подает голос, словно этот предназначенный Филиппу поцелуй заставил его потерять контроль над своими поступками, и говорит: «Сколько ненужных дел! Я просто не понимаю, какая нам необходимость идти в Кесарию!», произнося это с раздраженной напористостью; а за всем этим читается: «А Ты глупец, что туда идешь».

«Не тебе, а Учителю судить о необходимости того, что мы делаем», – отвечает ему Варфоломей.

«Да? неужто? Да если бы Он ясно видел наши естественные потребности!»

«Эй! Ты тронулся или здоров? Понимаешь, о ком ты говоришь?» – вопрошает его Петр, дергая за руку.

«Не тронулся. Я единственный, у кого здравый рассудок. И я понимаю, чтó говорю».

«Хорошенькие у тебя речи!», «Моли Бога, чтобы Он не предъявил тебе за них счет!», «Скромность – не твоя подруга!», «Сдается, что ты боишься идти в Кесарию, потому что может выясниться, ктó ты на самом деле», – говорят, соответственно, Иаков Зеведеев, Симон Зелот, Фома и Иуда Алфеев.

Искариот восстает против последней реплики: «Мне нечего бояться, а вам нечего выяснять. Просто я устал наблюдать, как мы из одной ошибки впадаем в другую и губим себя. Ссоры с членами Синедриона, препирательства с фарисеями. Не хватало теперь еще римлян…»

«Как? Не прошло даже двух месяцев, как ты был вне себя от радости, был полон уверенности, был, был, был… весь переполнен, оттого что подружился с Клавдией!» – с иронией замечает Варфоломей, который, будучи наиболее… принципиальным, лишь ради послушания Учителю не восстает против контактов с римлянами.

Иуда на мгновение делается бессловесным, поскольку логика этого ироничного вопроса очевидна, а опровергнуть сказанное прежде, не показавшись непоследовательным, он не может. Но затем он находится: «Я говорю это не из-за римлян. Не в том смысле, что они враги. Они^[1] – так как, в общем-то, это всего лишь четыре римлянки: четыре, пять, максимум шесть, – они обещали нам помощь, и они ее окажут. ⁴А из-за того, что это усилит ненависть Его врагов, а Он этого не понимает и…»

[1] Esse – они в форме женского рода, то есть те женщины.

«Их ненависть безмерна, Иуда. И ты сам это знаешь, как и Я, и даже лучше Меня», – спокойно говорит Иисус, делая ударение на слове «лучше».

«Я? Я? Что Ты имеешь в виду? Кто лучше Тебя знает положение вещей?»

«Только что ты заявлял, что один знаешь, в чём наши потребности и как с ними обходиться…» – парирует Иисус.

«Да, но это касается обыденных вещей. Я признаю, что в духовных вопросах Ты разбираешься лучше всех».

«Это верно. Но Я как раз и говорил, что ты знаком лучше Меня с вещами, если угодно, неприглядными, если угодно, низменными, обыденными – такими, как ненависть Моих врагов, как их намерения…»

«Я ничего не знаю! Ничего я не знаю. Клянусь в этом своей душой, своей матерью, клянусь Яхвé…»

«Довольно! Сказано: не клянись», – настаивает Иисус с некоторой суровостью, которая как будто даже ожесточает черты Его лица, доводя его до безупречности изваяния.

«Ну ладно, не буду клясться. Но мне же позволительно сказать – я же не какой-то раб, – что не нужно, не полезно, что даже опасно идти в Кесарию, общаться с теми римлянками…»

«А кто тебе сказал, что это случится?» – спрашивает Иисус.

«Кто? Да всё вокруг! Тебе надо уяснить одну вещь. Ты идешь по стопам Своей… – он осекается, понимая, что в своем гневе зашел слишком далеко. ⁵Потом вновь продолжает: – А я Тебе говорю, что Тебе надо бы подумать и о наших интересах. Ты лишил нас всего: дома, заработка, привязанностей, спокойствия. Мы гонимы из-за Тебя и будем так же гонимы впоследствии. Поскольку Ты – Ты сам это повторяешь на все лады – в один прекрасный момент уйдешь. А мы-то останемся. А мы останемся разоренными, мы…»

«После того, как Я вас покину, тебя не будут преследовать. Это тебе говорю Я, Сама Истина. И скажу тебе, что брал Я именно то, что вы Мне добровольно и настойчиво предлагали. Так что ты не вправе обвинить Меня в том, будто Я насильно лишил вас хоть одного из тех волос, что выпадают, когда вы их расчесываете. Зачем ты Меня обвиняешь?» Иисус уже не столь суров, теперь Он печален, стараясь вразумить мягкостью, и я думаю, что это Его милосердие к согрешающему, такое всецелое, такое божественное, служит сдерживающим началом для остальных, которые вряд ли бы его проявили.

Иуда тоже это чувствует и, повинуясь одному из тех внезапных перепадов, что свойственны его душе, обуреваемой двумя противоположными силами, бросается на землю, ударяясь головой, грудью и крича: «Потому что я демон. Я бес. Спаси меня, Учитель, как спасаешь стольких бесноватых. Спаси меня! Спаси меня!»

«Твоя воля ко спасению не должна быть вялой».

«Она есть, Ты же видишь. Я хочу быть спасен».

«Мною. Ты рассчитываешь, что всё сделаю Я. Но Я Бог – и уважаю твой свободный выбор. Я дам тебе силы, чтобы обрести волю. Но захотеть перестать быть рабом должен ты сам».

«Я хочу! Хочу! Только не ходи в Кесарию! Не ходи! ⁶Послушай меня, как Ты послушал Иоанна, когда хотел идти в Ахор^[2]. Мы все равноправны. Все одинаково Тебе служим. Твой долг – угождать нам за то, что мы делаем… Обращайся со мной, как с Иоанном! Я хочу этого! Чем он от меня отличается?»

[2] См. 379.2.

«Своей душой! Мой брат никогда не стал бы говорить того, что говоришь ты. Мой брат не…»

«Тихо, Иаков. Говорить буду Я, и ко всем. А ты – встань и веди себя как мужчина, каким Я тебя и воспринимаю, а не как раб, хнычущий у ног хозяина. Будь мужчиной, раз уж тебе так важно, чтобы с тобой обращались, как с Иоанном, который, по правде говоря, намного лучше, чем просто мужчина, поскольку целомудрен и пропитан Человеколюбием. Пойдемте, пора уже. Я хочу на рассвете переправиться через реку. В это время возвращаются рыбаки, вынимавшие свои верши, и нетрудно найти паром. Луна в последние дни всё выше поднимает свой тонкий серп, и мы сможем идти быстрее в ее усилившемся свете.

⁷Слушайте. Истинно говорю вам: никто не должен хвалиться тем, что исполняет свой долг, и требовать за это особых милостей, так как это просто его обязанность.

Иуда напомнил, что вы Мне всё отдали. И сказал, что поэтому Мой долг – угождать вам за то, что вы делаете. Но вот послушайте. Среди вас есть рыбаки, землевладельцы, некоторые владеют мастерской, а у Зелота был и слуга. Так вот, когда юнги на лодке или те люди, что в качестве слуг помогают вам в оливковой роще, в винограднике или на полях, либо подмастерья, либо просто преданный слуга, заботившийся о доме и трапезе, заканчивали свои труды, вы же не спешили их обслуживать? И разве не так во всех домах со всеми обязанностями? Кто из людей, у кого есть слуга, пашущий или пасущий скот, или работник в мастерской, скажет тому по окончании его работы: „Садись скорее за стол”? Никто. Но придет ли тот с поля или отложит рабочие инструменты, любой хозяин скажет: „Приготовь мне поесть, приведи себя в порядок и в чистой одежде, подпоясавшись прислуживай мне, пока я ем и пью. После поешь и попьешь сам”. И нельзя сказать, что это какое-то жестокосердие. Ведь слуга должен служить своему хозяину, и хозяин ему ничем не обязан, оттого что слуга выполнил то, что ему с утра было поручено сделать. Поскольку, если верно, что долг хозяина – быть человечным по отношению к собственному слуге, то верно и то, что долг слуги – не быть нерадивым и расточительным, а содействовать благополучию хозяина, который его одевает и кормит. Неужели вы бы потерпели, если б ваши юнги, землепашцы, работники, домашний слуга вам заявили: „Послужи мне, потому что я потрудился”? Не думаю.

Так и вы, глядя на то, что сделали или делаете для Меня – а в будущем глядя на то, что сделаете, продолжая Мое дело и продолжая служить своему Учителю, – всегда должны говорить: „Мы никчёмные слуги, потому что всего лишь исполнили свой долг”, поскольку будете понимать, что всегда сделали гораздо меньше того, чем следовало сделать, чтобы соответствовать полученному вами от Бога. Если будете рассуждать так, то увидите, что у вас уже не будет возникать претензий и недовольств, и сможете вести себя праведно».

Иисус умолкает. Все задумываются.

⁸Петр толкает локтем Иоанна, который размышляет, неподвижно уставившись своими небесного цвета глазами на воду, что благодаря падающему на нее лунному свету из темно-синей делается серебристо-голубой, и говорит ему: «Спроси Его, а если кто-то исполнит больше, чем свой долг. Мне-то хотелось бы сделать больше, чем исполнить свой долг…»

«Мне тоже, Симон. Как раз об этом я и думал, – отвечает ему Иоанн, улыбаясь своей замечательной улыбкой и громко спрашивает: – Учитель, скажи мне: а не сможет ли когда-нибудь Твой слуга сделать больше, чем просто исполнить свой долг, чтобы этим „больше” сказать, как безраздельно он Тебя любит?»

«Дитя, Бог дал тебе так много, что, по справедливости, любого твоего подвига было бы недостаточно. Но Господь столь благ, что мерит то, что вы Ему отдаете, не Своей бесконечной мерой. Но соизмеряет это с ограниченной мерой человеческих возможностей. И когда Он увидит, что вы отдавали не скупясь, в полной мере, с избытком и щедростью, то скажет: „Вот этот Мой слуга отдал Мне больше того, что был обязан. Поэтому Я дам ему преизбыток Моих наград”».

«О, как я рад! Тогда я принесу Тебе переполненную через край меру, чтобы получить этот преизбыток!» – восклицает Петр.

«Да, ты Мне ее принесешь. Вы Мне ее принесете. Все любящие Истину и Свет принесут ее Мне. И вместе со Мной будут сверх всякой меры счастливы».