25 апреля 1946

¹Сейчас они уже на другом берегу. Справа от них – Фавор и Малый Ермон; слева – горы Самарии; за спиной – Иордан; впереди, за равниной, где они находятся, – холмы, перед которыми расположен Магеддо (если я правильно помню это название, услышанное во время теперь уже далекого видения^[1]: того, в котором Иисус воссоединяется с Иудой из Кериота и Фомой после расставания, вызванного необходимостью держать в тайне отбытие Синтики и Иоанна из Эндора)^[2].

[1] Видение пятимесячной давности, где Магеддо упоминается в 334.7.

[2] Далее в тексте следует: вот как выглядит это место, после чего приводится рисунок, который мы опускаем.

Наверное, они целый день отдыхали в каком-то гостеприимном доме, поскольку опять уже вечер, и выглядят они явно отдохнувшими. Пока еще жарко, но уже начинает выпадать роса и смягчает жару. И, сменяя собой последние блики огненной вечерней зари, опускаются сиреневые тени сумерек.

«Здесь хорошо идти», – отмечает довольный Матфей.

«Да. Идя в том же темпе, мы до первых петухов будем в Магеддо», – поддерживает его Зелот.

«А на рассвете – уже за холмами и увидим Саронскую равнину», – заключает Иоанн.

«И твое море, да?» – поддевает его брат.

«Да. И мое море…» – улыбаясь отвечает Иоанн.

²«И ты отправишься душой в одно из твоих духовных странствий, – говорит Петр, сжимая ему руку с чувством грубоватого добродушия. И прибавляет: – Научи и меня, как извлекать такие… ангельские помыслы из созерцания вещей. Я на эту воду глядел столько раз… полюбил ее… но… всё, чем я от нее пользовался, это передвигался по ней и ловил в ней рыбу. А ты что в ней видишь?..»

«Вижу воду, Симон. Как ты и как все. Так же, как сейчас вижу поля и фруктовые рощи… Но еще, помимо этих глаз, у меня как будто есть глаза здесь, внутри, и я уже вижу не траву или воду, а мудрые изречения, что исходят от тех материальных вещей. Я сам ничего не придумываю, мне это было бы не под силу. Есть кто-то другой, кто во мне мыслит».

«Так, может, ты пророк?» – спрашивает Искариот немного насмешливо.

«О, нет! Я не пророк…»

«А что тогда? Думаешь, что обладаешь Богом?»

«Тем более нет…»

«Значит, ты бредишь».

«Возможно, так оно и есть, я ведь очень молод и слаб. Но даже если это так, этот бред весьма благостный и приводит меня к Богу. Значит, мой недуг превращается в дар, и я за него благодарен Господу».

«Ха! Ха! Ха!» – громко и неестественно смеется Иуда.

Слышавший это Иисус говорит: «Он не болен, он не пророк. Просто чистая душа обладает мудростью. Она-то и вещает в сердце праведного человека».

«Значит, мне никогда ее не достичь, потому что я не всегда был хорошим…» – огорченно произносит Петр.

«Что же тогда сказать обо мне?» – отзывается на это Матфей.

«Друзья, таких, что обладали бы мудростью оттого, что они изначально чисты, может оказаться мало, слишком мало. Однако покаяние и благая воля делают некогда грешного и несовершенного человека праведным, и тогда его совесть обретает новое девство в купели смирения, сокрушения и любви и, став снова девственной, может потягаться с теми, кто чист».

«Спасибо, Господь», – говорит Матфей, наклоняясь, чтобы поцеловать ладонь Учителя.

³Молчание. Затем Иуда Искариот восклицает: «Я устал! Не знаю, смогу ли я идти всю ночь».

«Еще бы! Ты сегодня, пока мы спали, кружился как муха!» – отвечает ему Иаков Зеведеев.

«Хотел посмотреть, не встречу ли каких-нибудь учеников…»

«Зачем тебе это было нужно? Учитель этого не говорил. Так что…»

«Ну да, я сам это решил. И если Учитель мне позволит, я остановлюсь в Магеддо. Думаю, там будет один наш приятель, который каждый год, в этот период после уборки зерновых, туда спускается. Хотел бы поговорить с ним о моей матери и…»

«Поступай, пожалуйста, как считаешь нужным. Когда закончишь свои дела, отправишься в Назарет. Там мы и встретимся. Заодно оповестишь Мою Мать и Марию Алфееву, что мы скоро будем дома».

«Я, как Матфей, тоже скажу Тебе: „Спасибо, Господь”».

Иисус ничего не отвечает и дает поцеловать Свою ладонь, как и в случае с Матфеем. Выражения Его лица не разглядеть, потому что сейчас такой момент вечера, когда дневной свет уже совсем исчез, а звезды светить еще не начали. Темень такая, что они с трудом идут по дороге, и во избежание всяких неприятностей Петр с Фомой решают зажечь несколько выломанных из плетня ветвей, которые, треща, разгораются… Но сперва отсутствие света, а потом колеблющееся и дымящее пламя не дают хорошо рассмотреть выражения лиц.

Холмы, между тем, приближаются. Их мрачные горбы прорисовываются в виде черноты, которая темнее черноты скошенных полей, белеющих жнивьем в темноте ночи, и вырисовываются они всё сильнее оттого, что становятся ближе, и от света первых звезд…

«Я покинул бы Тебя здесь, потому что тот мой друг живет чуть в стороне от Магеддо. Как сильно я устал…»

«Иди, пожалуйста. Пусть Господь стережет твои шаги».

«Спасибо, Учитель. До свиданья, друзья».

«До свиданья, до свиданья», – говорят остальные, не придавая большого значения этому прощанию.

Иисус повторяет: «Пусть Господь стережет твои поступки».

Иуда быстро уходит.

«Хм! Он уже не кажется таким усталым», – замечает Петр.

⁴«Н-да. Тут он еле волочил ноги, туда бежит, словно газель», – говорит Нафанаил.

«Ты попрощался, Брат, святыми словами. Но Божье содейст­вие не принесет пользы и не заставит его предпринимать добрые шаги и делать праведные поступки, если только Господь не навяжет ему Свою волю».

«Иуда, то, что ты Мой брат, не освобождает тебя от упреков! Поэтому Я упрекну тебя в резкости и беспощадности к своему товарищу. У него есть свои грехи. Но и у тебя есть свои. И первый – тот, что ты не в состоянии помочь Мне воспитать эту душу. Ты ожесточаешь его своими словами. Сердца подчиняют не силой. Думаешь, ты вправе критиковать все его поступки? Ты считаешь себя для этого достаточно совершенным? Напомню тебе, что Я, твой Учитель, этого не делаю, потому что люблю эту нескладную душу. Её-то Мне и жаль больше любой другой… именно потому, что она нескладная. Думаешь, его состояние ему в радость? И как ты завтра сможешь быть духовным наставником, если не упражняешься на товарище в проявлении того беспредельного человеколюбия, что спасает грешников?»

При первых же словах Иуда Алфеев опускает голову. А в конце становится на колени и говорит: «Прости меня. Я грешен. И упрекай меня, когда я виноват, ведь исправление – это любовь, и лишь глупый не понимает, какая благодать, когда тебя поправляет мудрец».

«Как видишь, Я это делаю ради тебя. Но к Моему упреку присоединяется прощение, потому что Я способен понять причину твоей суровости и потому что смирение исправляемого обезоруживает того, кто делает внушение. Вставай, Иуда, и больше не греши». И оставляет его при Себе, рядом с Иоанном.

⁵Остальные апостолы обмениваются комментариями: сначала шепотом, потом громче – по своей привычке разговаривать в полный голос. И мне становится слышно, как они сравнивают одного и другого Иуду.

«Если бы такой упрек услышал Иуда из Кериота! Он бы Бог знает как возмутился! Твой брат молодец», – обращается Фома к Иакову.

«Однако же… Нельзя сказать, что он говорил неверно. Он сказал правду об Иуде из Кериота. Ты сам-то веришь в того друга, что ходит в Иудею? Я нет», – искренне говорит Матфей.

«Могут быть… дела, связанные с виноградниками, как на рынке в Иерихоне», – говорит Петр, вспоминая сцену^[3], которую не может позабыть. Все смеются.

[3] Описанную в 112.2.

«Несомненно, нужно быть Учителем, чтобы так часто его оправдывать…» – замечает Филипп.

«Часто? Скажи лучше: всегда», – реагирует Иаков Зеведеев.

«Будь это я, я бы не был столь терпелив», – говорит Нафанаил.

«Я тоже. Вчерашняя сцена была отвратительна», – соглашается Матфей.

«Парень, должно быть, не всегда находится в здравом уме», – примирительно говорит Зелот.

«Однако свои дела он всегда сумеет обделать неплохо. Даже слишком неплохо. Я поспорил бы на свою лодку, на свои сети, даже на свой дом, не боясь ничего потерять, что он идет сейчас к какому-нибудь фарисею просить покровительства…»

«Точно! Исмаил! В Магеддо живет Исмаил! Как мы об этом не подумали?! Нужно сказать Учителю!» – восклицает Фома, громко хлопая себя ладонью по лбу.

«Бесполезно. Учитель опять его оправдает и упрекнет нас», – говорит Зелот.

«И всё же… попробуем. Сходи ты, Иаков. Он тебя любит, ты Его родственник…»

«Для Него мы все равны. Здесь Он не видит в нас родственников или друзей, Он видит только апостолов и беспристрастен. Но, чтобы вам угодить, схожу», – говорит Иаков Алфеев. И ускоряет шаг, отрываясь от своих товарищей, чтобы догнать Иисуса.

⁶«Вы вот думаете, что он пошел к какому-то фарисею. К тому или иному… не важно. А я считаю, что он поступил так, чтобы не приходить в Кесарию. Не хочется ему туда идти…» – говорит Андрей.

«Похоже, с некоторых пор он испытывает к тем римлянкам неприязнь», – роняет Фома.

«И тем не менее… пока вы ходили в Энгадди, а я с ним к Лазарю, он был просто счастлив поговорить с Клавдией», – отмечает Зелот.

«Да… но… Думаю, что как раз тогда он и натворил что-то нехорошее. И полагаю, Иоанна об этом знает и поэтому позвала Иисуса, и… и мне столько всего пришло в голову с тех пор, как Иуда устроил тот ураган в Бет-Цуре…» – цедит сквозь зубы Петр.

«Ты о чём?..» – любопытствует Матфей.

«Ну… Не знаю… Мысли… Посмотрим…»

«О, давайте не думать о плохом! Учителю это не понравится. Да и нет у нас никаких доказательств, что он натворил что-то плохое», – просит Андрей.

«Ты же не станешь утверждать, что он поступает правильно, когда огорчает Учителя, когда не проявляет к Нему уважения, когда вносит разлад, когда…»

«Будет тебе, Симон! Уверяю тебя, что он немного не в себе», – говорит Зелот.

«Ладно. Может быть. Но он грешит против доброты нашего Господа. Я бы снёс, даже если он плюнул бы мне в лицо, если б дал мне пощечину, – чтобы принести это в жертву Богу ради его искупления. Я вбил себе в голову жертвовать ради этого всем – и прикусываю себе язык, впиваюсь ногтями в свои ладони, чтобы совладать с собой, когда он ведет себя как безумный. Но что я не могу простить, так это дурное обращение с нашим Учителем. Когда он совершает грех против Него, то он как будто направлен против меня, и я это не прощаю. К тому же… если б это случалось редко! Но это происходит опять и опять! Я не успеваю справиться с раздражением, что кипит у меня внутри из-за какой-нибудь его выходки, а он вдруг устраивает еще одну! Одну, вторую, третью… Есть же какой-то предел!» Петр переходит почти на крик и весьма бурно жестикулирует.

⁷Иисус, идущий метров на десять впереди, оборачивается – светлой тенью в ночи – и говорит: «Нет предела для любви и прощения. Нет. Ни у Бога, ни у верных Божьих чад. Покуда длится эта жизнь, предела нет. Единственное препятствие на пути к прощению и любви – это неисправимое противление грешника. Но если он кается, всегда следует прощать. Даже если он согрешит не один, два или три раза на дню, а гораздо больше.

Вы тоже грешите и желаете получить у Бога прощение, приходите к Нему и говорите: „Я согрешил. Прости меня”. И вам так же приятно прощение, как Богу приятно прощать. А вы ведь не боги. И потому оскорбление, которое вам наносит подобный вам человек, менее серьезно, чем оскорбление, наносимое Тому, кто не сравним ни с кем. Вам так не кажется? И всё-таки Бог прощает. Вот и вы стремитесь Ему уподобиться. Смотрите за собой! Берегитесь, как бы ваша непримиримость не обернулась вам во вред и не стала бы причиной Божьей непримиримости по отношению к вам самим. Я уже говорил это, но повторю еще. Будьте милосердны, чтобы обрести милость. Никто не безгрешен настолько, чтобы иметь право быть беспощадным ко грешнику. Поглядите на свои бремена, прежде чем глядеть на те, что отягощают чужие сердца. Сначала снимите тяжести со своей души, а потом уже занимайтесь чужими, чтобы явить другим людям не суровость, выносящую приговор, а любовь, что наставляет и помогает избавиться от зла.

Чтобы иметь возможность сказать – и грешник не заставил бы вас замолчать, – чтобы иметь возможность сказать: „Ты согрешил перед Богом и перед ближним”, надо не иметь греха или, по крайней мере, исправить свой грех. Чтобы иметь возможность сказать тому, кто подавлен своим грехом: „Верь, что Бог прощает кающихся”, вы, как служители этого Бога, что прощает кающихся, должны при прощении проявлять сугубое милосердие. Тогда вы сможете сказать: „Видишь, покаявшийся грешник? Я прощаю твои согрешения семь и семь раз, ибо я служитель Того, кто прощает бесчисленное количество раз тому, кто столько же раз покается в своих грехах. Так что подумай, каково прощение Совершенного, если я, будучи всего лишь Его слугой, в состоянии простить. Имей веру!” Вот что вы должны будете уметь сказать. И сказать это не словами, а делами. Сказать посредством прощения.

⁸Так что, если ваш брат согрешает, примите его опять с любовью и, если кается, простите. И если он согрешит семь раз за день и семь раз скажет: „Каюсь”, столько же раз его и простите. Вы поняли? Обещаете Мне так поступать? Пока он далеко, пообещаете Мне его жалеть? Помогать Мне его исцелять жертвой своей сдержанности, когда он совершает ошибку? Разве вы не хотите Мне помочь его спасти? Он ваш брат по духу, так как вы происходите от одного и того же Отца, брат по родству, так как вы происходите из одного народа, брат по служению, ведь он, как и вы, апостол. Поэтому вы должны любить его втройне. Если бы у вас в семье был брат, который приносил бы огорчения отцу, вызывая о себе молву, разве не пытались бы вы его исправить, чтобы ваш отец не страдал, и народ не сплетничал бы о вашей семье? Ну и? Разве вы не принадлежите еще более великой и святой семье, где Отцом является Бог, а Первенцем являюсь Я? Почему же вы тогда не хотите утешить Отца и Меня и помочь Нам сделать добрым вашего бедного брата, который, поверьте, не испытывает радости, оттого что он такой?..»

Иисус заботливо ходатайствует за апостола, столь переполненного недостатками… И заканчивает: «Я великий Нищий. И прошу у вас самой драгоценной милостыни: прошу у вас душ. Я хожу и ищу их. Но вы Мне должны помочь… Утолите голод Моего Сердца, которое ищет любви и слишком мало у кого ее находит. Потому что те, кто не тянется к совершенству, для Меня как множество хлебов, отнятых у Меня в Моей духовной жажде. Дарите души своему Учителю, опечаленному от нелюбви и непонимания…»

⁹Апостолы тронуты… Им хотелось бы высказать многое. И любое слово кажется им слишком убогим. Они льнут к Учителю, все хотят к Нему притронуться, чтобы дать Ему почувствовать, что они Его любят.

Наконец кроткий Андрей произносит: «Хорошо, Господь. Мы будем дарить Тебе души с помощью терпения, молчания и жертвенности, этих орудий обращения. И ту душу тоже… если Бог нам поможет…»

«Хорошо, Господь. А Ты помоги нам Своей молитвой».

«Хорошо, друзья. А пока давайте помолимся вместе за нашего товарища, который ушел. „Отец наш небесный…”»

Безукоризненный голос Иисуса, медленно декламируя, произносит «Отче наш». Остальные образуют негромкий хор. И, молясь, они погружаются в ночь.