30 апреля 1946

¹В Кесарии есть огромные рынки, куда стекаются деликатесы для изысканных римских трапез; и возле рыночных площадей, где в калейдоскопе лиц, красок и племен обретаются более скромные съестные продукты, находятся торговые ряды с продуктами подороже, ввозимыми со всего света, будь то различные римские колонии или далекая Италия, чтобы сделать разлуку с родиной менее ощутимой. И эти лавки с винами или иными привозимыми отовсюду кулинарными изысками расположены в глубине портиков, поскольку римляне не любят жариться на солнце или мокнуть под дождем, когда закупают пищу для своего утонченного вкуса, которую будут поглощать на пирушках. Хорошо быть эпикурейцами в отношении вкусовых ощущений, но не надо забывать и о других частях тела… и поэтому от римского квартала, почти целиком сосредоточенного вокруг дворца Проконсула, зажатого между набережной и площадью с казармами и таможенными заставами, до самых этих римских лавок при иудейских рынках тянутся прохладные тенистые галереи и арочные перекрытия от дождя.

Под этими галереями, может, и некрасивыми с того конца, что выходит к рынкам, зато удобными, множество людей всякого рода: и рабов, и свободных. Изредка попадается и какой-нибудь окруженный рабами праздный господин, что, оставив на улице свои носилки, лениво перемещается от одной торговой лавки к другой, делая покупки, которые его рабы относят домой. Обычные праздные разговоры при встрече двух состоятельных римлян: какая погода, как скучно в стране, которая не в состоянии предложить радостей далекой Италии, сожаления о величественных зрелищах, планирование застолий и непристойные беседы.

²Какой-то римлянин, сопровождаемый десятком рабов, нагруженных мешками и свертками, встречает двух других из своего круга. Взаимные приветствия.

«Будь здрав, Энний!»

«Будь здоров, Флор Туллий Корнелий! Будь здоров, Марк Гераклий Флавий!»

«Когда ты вернулся?»

«Позавчера на рассвете, переутомился».

«Это ты переутомился? Ты когда-нибудь вообще потел?» – острит молодой человек по имени Флор.

«Не издевайся, Флор Туллий Корнелий. Я и сейчас потею ради моих друзей!»

«Ради твоих друзей? Мы не просили тебя утруждаться», – возражает второй, постарше, которого зовут Марк Гераклий Флавий.

«А моя любовь о вас заботится. О жестокие люди, насмехающиеся надо мной, видите эту вереницу рабов, нагруженных тяжестями? Перед ними были другие с другими тяжестями. И всё ради вас, чтобы вас уважить».

«Так вот каков твой труд? Пиршество?» «А с чего это?» – громко выкрикивают двое друзей.

«Тсс! Такой галдёж среди благородных патрициев! Вы похожи на плебеев этой страны, где мы истощаем себя в…»

«Оргиях и праздности. Потому как ничем другим мы не занимаемся. Я всё спрашиваю себя: зачем мы здесь? Какие у нас обязанности?»

«Одна из них – умереть от скуки».

«Вторая – научить жить этих унылых плакальщиц».

«И еще одна… бросать семена Рима в священные сосуды еврейских женщин».

«А еще – здесь и всюду наслаждаться нашими возможностями и нашим могуществом, которому всё дозволено».

Трое сменяют друг друга, словно произнося литанию, и смеются.

³Однако молодой Флор останавливается и, делаясь угрюмым, говорит: «Правда, с некоторых пор на веселый двор Пилата нашло какое-то помрачение. Его самые красивые дамы похожи на невинных весталок, а мужья вторят их причудам. От этого обычным празднествам многого недостает…»

«Ну да! Эти причуды из-за того невежественного Галилеянина… Но это скоро пройдет…»

«Ты ошибаешься, Энний. Я знаю, что даже Клавдия стала Его поклонницей, и поэтому у нее во дворце установилась какая-то… странная умеренность нравов. Словно там возрождается наш суровый республиканский Рим…»

«Фуу! Что за плесень! И давно это?»

«С милого месяца апреля, благоприятного для любовных утех. Ты не знаешь… Тебя не было. Но наши дамы вернулись мрачными, как плакальщицы над погребальными урнами, и нам, бедным мужчинам, пришлось искать развлечений больше на стороне. Ведь они даже не дозволяются в присутствии этих скромниц!»

«Еще один повод мне вам посодействовать. Сегодня вечером в моем доме большой ужин… и в придачу большая оргия. В Цинтиуме, где я побывал, я обнаружил лакомства, которые эти мерзавцы считают нечистыми: павлинов, куропаток и разного рода галок, и кабанчиков, которых живыми отобрали у их убитых матерей и выкормили нам на ужин. И вина… Ах! сладкие изысканные вина с римских холмов, с моих теплых литернийских берегов и с твоего солнечного побережья возле Ацириса!..^[1] И ароматные вина с Хиоса и с того острова, чьей жемчужиной является Цинтиум. И пьянящие вина Иберии, способные возбудить чувственность для последнего наслаждения. О, это должно быть великое празднество! Чтобы убедить себя, что мы еще мужчины…»

[1] Литерниум – город близ совр. Неаполя, Ацирис – река возле античного города Гераклея Лукания (совр. Поликоро на юге Италии).

«А как насчет женщин?»

«Будут… И красивее, чем розы. На любой цвет и… вкус. Покупка всех этих товаров, в том числе женщин, обошлась мне в целое состояние… Но я щедр со своими друзьями!.. Я тут здесь кое-что докупал. То, что могло бы испортиться за время путешествия. А после пиршества нас ждет любовь!..»

«Как прошло плаванье?»

«Отлично. Мне сопутствовала Венера Морская. В конце концов я именно ей посвящаю церемонию этой ночи…»

Все трое плотоядно хохочут, предвкушая предстоящие непристойные увеселения…

⁴Однако Флор интересуется: «Отчего такое необыкновенное празднество? По какому поводу?..»

«Повода три. Мой любимый племянник в эти дни облачается в мужскую тогу. Я обязан отпраздновать это событие. Послушание предчувствию, говорившему мне, что Кесария превращается в обитель печали, и нужно развеять чары судьбы с помощью обряда в честь Венеры. Третий… говорю вам на ушко: у меня свадьба…»

«У тебя? Врёшь!»

«У меня свадьба. Ведь „свадьба“ бывает всякий раз, когда кто-то делает первый глоток из запечатанной амфоры. Это я и сделаю сегодня вечером. Я заплатил за нее двадцать тысяч сестерциев или, если вам угодно, двести золотых, так как в итоге именно столько я потратил на посредников и… прочих. Но даже если бы сама Венера на апрельской заре произвела ее на свет из пены и золотых лучей, я не нашел бы ее прекраснее и чище! Бутон, нераспустившийся бутон… Ах! А я ее владелец!»

«Растлитель!» – шутя говорит Марк Гераклий.

«Не строй из себя цензора, ты такой же, как я!.. После отъезда Валериана мы стали изнывать от скуки. Но я заменю его… Для того и существуют ценности наших предков. Однако я не буду глуп, как он, и не стану ждать, пока эту светловолосую, как мёд, Галлу Киприну – так я ее назвал – совратят грусть и философские учения скопцов, не умеющих наслаждаться жизнью…»

«Молодец!!! Но всё-таки… рабыня Валериана была образованной и…»

«… и помешанной на чтении своих философов… Какая-то душа! Какая-то будущая жизнь! Какая-то добродетель!.. Жить значит наслаждаться! И живем мы здесь. Вчера я предал огню все пагубные свитки и под страхом смерти приказал своим рабам не упоминать об этом вздоре философов и галилеян. И моя девица будет знать только меня…»

«Да где ты ее отыскал?»

«Ха! Нашелся такой, который оказался догадлив, купил рабов после Галльских войн и использовал их только для воспроизведения потомства, хорошо их содержал, так что они должны были всего лишь размножаться ради произрастания новых цветов красоты… И Галла – одна из таких. Теперь она повзрослела, и хозяин ее продал… в я ее купил… ха! ха! ха!»

«Развратник!»

«Если бы не я, был бы кто-то другой… Так что… Не стоило ей рождаться девочкой…»

«Если бы Он тебя услышал… ⁵О! да вот Он!»

«Кто?»

«Тот Назарянин, что околдовал наших дам. Он у тебя за спиной…»

Энний оборачивается, словно у него за спиной какая-нибудь змея. Глядит на Иисуса, который медленно продвигается в собирающейся вокруг толпе бедняков из простого народа, а также римских рабов, и ухмыляется: «Тот оборванец?! Наши женщины какие-то извращенные. Но давайте-ка пойдем отсюда, чтобы Он не околдовал и нас! Вы, – обращается он наконец к своим несчастным рабам, всё это время стоявшим под тяжестью своей поклажи, словно кариатиды, к которым не испытывают жалости, – идите домой, и живее, а то вы до сих пор теряли время, а повара ждут приправ и пряностей. Бегом! И помните, что получите плетей, если до заката всё не будет готово».

Рабы бегом удаляются, а римлянин со своими двумя друзьями неспешно идет вслед за ними…

⁶Подходит Иисус. Он печален, поскольку слышал окончание речи Энния, и с высоты Своего роста с безмерным состраданием глядит на бегущих под своей ношей рабов. Смотрит по сторонам, ища других рабов, принадлежащих римлянам… Замечает некоторых, смешавшихся с напирающей на Него толпой, трепещущих как от страха быть застигнутыми врасплох управляющими, так и от страха, что их прогонят евреи, останавливается и говорит: «Нет ли среди вас кого-нибудь из того дома?»

«Нет, Господин. Но мы с ними знакомы», – отвечают находящиеся тут рабы.

«Матфей, дай им щедрую милостыню. Они поделятся со своими товарищами, чтобы те знали, что хоть кто-то их любит. И вы тоже знайте и скажите остальным, что у тех, кто в своих оковах будет добрым и честным, вместе с этой жизнью прекратится их скорбь, а вместе со скорбью и разделение на богатых и бедных, на свободных и рабов. После для всех будет единый и справедливый Бог, и Он, не обращая внимания на имущество или оковы, даст награду добрым и накажет недобрых. Запомните это».

«Да, Господин. Но мы-то, кто из домов Клавдии и Плаутины, вполне довольны, как и те, кто у Лидии и Валерии, и благословляем Тебя, потому что это Ты улучшил нашу участь», – говорит один старик, которого все слушают как начальника.

«Чтобы выказать Мне свою благодарность, станови́тесь всё лучше и лучше – и истинный Бог будет для вас настоящим Другом».

И Иисус поднимает ладонь, как бы отпуская и благословляя, а затем прислоняется к колонне и начинает говорить на фоне тишины внимающей толпы. Но рабы теперь уже не уходят, а остаются и слушают слова, исходящие из Божественных уст.

⁷«Слушайте. Один многодетный отец дал каждому из своих повзрослевших сыновей по две очень ценных монеты и сказал: „Я больше не собираюсь на всех вас работать. Теперь вы уже достаточно взрослые, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Поэтому я даю вам равное количество денег, чтобы вы употребили их на ваше усмотрение себе на пользу. Я останусь тут и подожду, и буду готов дать вам совет и даже прийти на помощь, если по какой-нибудь несчастливой случайности вы полностью и частично лишитесь тех денег, которые я вам сейчас даю. Однако хорошо запомните, что я буду неумолим к тем, кто растратит их злонамеренно, к бездельникам, которые их проедят, а также к тем, кто от лености или вследствие пороков ими не воспользуется. Я всех научил, что такое Добро и что такое Зло. Так что вы не сможете сказать, что вступаете в жизнь несведущими. Всем я дал пример разумной и праведной деятельности и честной жизни. Так что вы не сможете сказать, что я заразил ваш дух своим дурным примером. Я исполнил свой долг, теперь вы исполните свой, вы ведь не какие-то глупые, неподготовленные или неграмотные. Ступайте”, – и попрощавшись с ними, остался один в своем доме в ожидании.

Сыновья разбрелись по свету. Все обладали одним и тем же: двумя очень ценными монетами, которыми могли свободно распоряжаться, и еще бóльшим сокровищем в виде здоровья, запаса сил, знаний и отцовских наказов. Поэтому все должны были бы одинаково преуспеть. Но что же получилось? А то, что кто-то из сыновей правильно использовал свои монеты и скоро неустанным честным трудом, ведя умеренную жизнь и следуя отцовским поучениям, накопил большое богатство; кто-то вначале честно скопил состояние, но затем промотал его в праздности и кутежах; а кто-то сделал деньги на ростовщичестве или предосудительной торговле; кто-то не сделал ничего, так как был ленив, нерадив, нерешителен и спустил свои драгоценные монеты, так и не сумев чем-либо заняться.

⁸Через некоторое время отец семейства отправил слуг во все концы, туда, где, по его сведениям, находились его сыновья, и сказал слугам: „Скажите моим сыновьям, чтобы собрались у меня в доме. Хочу, чтобы они отчитались мне в том, что сделали за это время, да и сам бы я дал себе отчет в их состоянии”. И слуги отправились во все концы, добрались до сыновей своего хозяина, выполнили его поручение, и каждый вернулся назад с тем хозяйским сыном, которого отыскал.

Отец семейства принял их с большой торжественностью. Как отец, но и как судья. Присутствовали и все родственники этого семейства, а вместе с родственниками – друзья, знакомые, слуги, земляки и жители окрестностей. Такое торжественное собрание. Отец восседал на своем месте главы семейства, около него полукругом располагались все его родственники, друзья, знакомые, слуги, земляки и жители окрестностей. Прямо перед ним выстроились его сыновья.

Но даже без расспросов их непохожий внешний вид давал верный ответ. Те, что были работящими, честными, скромными и накопили святое богатство, выглядели цветущими, миролюбивыми и зажиточными, как выглядят люди состоятельные, с хорошим здоровьем и чистой совестью. Они смотрели на отца и улыбались, и улыбка их была доброй, благодарной, смиренной, но в то же время торжествующей, искрящейся радостью, оттого что они не уронили честь своего отца и своей семьи и оказались хорошими детьми, хорошими гражданами и хорошими верующими. Те, что расточили свое имущество в лености или пороке, стояли подавленные, унылые, с жалким видом и в неказистой одежде, и на всём их облике явственно читались следы кутежей или голода. Те, что сколотили состояние преступным путем, были агрессивны, в их лицах была грубость, а во взгляде – жестокость и смятение дикого зверя, который боится укротителя и готов сопротивляться…

Отец начал свое дознание с этих последних: „С чего это вы, выглядевшие такими безмятежными, когда уходили, похожи теперь на хищников, что готовы растерзать? Откуда у вас такой вид?”

„Нас такими сделала жизнь. И твоя суровость, что выгнала нас из дому. Это ведь ты заставил нас соприкоснуться с миром”.

„Хорошо. И что вы делали в этом мире?”

„То, что могли, подчиняясь твоему повелению зарабатывать на жизнь с помощью тех грошей, какие ты нам дал”.

„Ладно. Встаньте в тот угол… А теперь спрошу вас, худые, больные и оборванные. Как вы сумели дойти до этого? Вы тоже были здоровыми и прилично одетыми, когда отправлялись“.

„За десять лет одежды наши износились…“ – оправдываются бездельники.

„Что же, разве на свете перевелись ткацкие станки, изготовляющие ткани человеку на одежду?“

„Нет… Но, чтобы их купить, нужны деньги…“

„У вас они были“.

„За десять лет… они давно уже закончились. Всё, что имеет начало, имеет и конец“.

„Да, если брать и ничего не добавлять. А почему вы только брали? Если б вы трудились, то могли бы добавлять и брать, и деньги бы не заканчивались, но наоборот, вам удалось бы их умножить. Может быть, вы были больны?“

„Нет, отец“.

„В чем же дело?“

„Мы растерялись… Не знали, чем заняться, чтобы это было правильно… Боялись сделать что-то не так. И чтобы не ошибиться, не стали делать ничего“.

„А что, у вас не было вашего отца, к которому можно было обратиться за советом? Разве я был когда-нибудь неприступным и пугающим отцом?“

„О, нет! Просто мы стыдились сказать тебе: ‚Мы не способны предпринимать собственные шаги‘. Ты-то всегда был таким деятельным… Мы прятались от стыда“.

„Ладно. Пройдите на середину комнаты. Теперь к вам! А вы мне что скажете? Вы, у которых не только голодный, но и болезненный вид? Может быть, больными вас сделали чрезмерные труды? Будьте откровенны, и я вас не стану вас бранить“.

Некоторые из спрошенных бросились на колени, ударяя себя в грудь и говоря: „Прости нас, отче! Нас уже наказал Бог, и мы этого заслуживаем. Но ты прости нас, ты ведь наш отец!.. Мы начали хорошо, но не удержались. Увидев, что быстро разбогатели, мы сказали: ‚Ну что ж, теперь немного повеселимся, как нам советуют наши друзья, а потом вернемся к работе и возместим потраченное‘. И мы на самом деле хотели так поступить: вернуться к тем двум монетам, а потом снова, словно играя, заставить их приносить доход. И дважды (говорят двое), и трижды (говорит один) нам это удалось. Но затем удача нас покинула… и мы потратили все свои деньги“.

„Почему же вы не вразумились с первого раза?“

„Потому что приправленный пороком хлеб извращает вкус, и без него уже никак не обойтись…“

„У вас был отец…“

„Это правда. И мы вздыхали о тебе с сожалением и тоской. Но мы ведь тебя оскорбили… Мы умоляли Небо, чтобы оно надоумило тебя призвать нас, дабы нам получить твой упрек и твое прощение; именно этого мы просили и просим более, чем богатств, к которым мы уже не стремимся, так как они совратили нас с пути“.

„Хорошо. Станьте и вы тоже в центре комнаты: рядом с теми, что были перед вами. А вы, которые больны и бедны, как эти, однако молчите и не выказываете огорчения, что вы скажете?“

„То же, что сказали самые первые. Что мы тебя ненавидим за то, что погубил нас своим неблагоразумным поведением. Ты, знавший нас, не должен был ввергать нас в эти искушения. Ты ненавидел нас, а мы ненавидим тебя. Ты подстроил нам эту западню, чтобы от нас избавиться. Будь ты проклят“.

„Ладно. Ступайте к первым в тот угол. А теперь ваша очередь, мои процветающие, безмятежные, богатые сыновья. Скажите, как вы достигли этого состояния?“

„Применяя на практике твои наставления, примеры, советы, распоряжения, – всё. Противясь искушениям по любви к тебе, благословенный отец, подаривший нам жизнь и мудрость“.

„Хорошо. Становитесь справа от меня и выслушайте все моё суждение и мою защиту. Я дал всем поровну денег, одинаковый пример и одинаковые знания. Мои сыновья откликнулись на это по-разному. Имея работящего, честного и скромного отца, кто-то оказался подобным ему, кто-то ленивым, некоторые слабыми – и легко впали в искушения, а некоторые жестокими, так что ненавидят отца, братьев и ближнего, в отношении которого допускали лихоимство и преступления (хотя они об этом и не говорят, я это знаю). И среди слабых, и среди ленивых есть раскаявшиеся и нераскаявшиеся. А теперь мой суд. Совершенные уже по правую руку от меня и равны со мной в своей славе, как и в своих трудах; раскаявшиеся, подобно детям, которых еще нужно воспитывать, снова станут подвластными: до тех пор, пока не достигнут того уровня дееспособности, что снова сделает их взрослыми; нераскаявшиеся и грешные да будут выдворены за границы моих владений, и пусть их преследует проклятие того, кто уже не является их отцом, поскольку их ненависть ко мне разрушила между нами отцовские и сыновние отношения. Однако напомню всем, что каждый сам стал творцом своей судьбы, потому что всем я дал одно и то же, и полученное вами привело к четырем разным итогам, так что меня нельзя обвинить в том, будто бы я хотел вам зла“.

⁹Притча окончена, и теперь Я вам, выслушавшим ее, дам на нее разъяснения.

Отец большого семейства изображает Небесного Отца. Две монеты, что отец раздал всем сыновьям прежде, чем отправить их в мир, – это время и свободная воля, которые Бог дает каждому человеку, чтобы тот пользовался ими по своему смотрению, будучи уже наставлен и воспитан с помощью Закона и примера праведников. Всем одни и те же дары. Но каждый человек пользуется ими в соответствии со своей волей. Кто-то бережет свое время, средства, увеличивает свое образование, имущество, всё на благо – и остается здоровым и святым, и богатство его растет. Кто-то начинает хорошо, а потом устает и разоряется. Кто-то ничего не делает, рассчитывая, что сделают другие. Кто-то обвиняет Отца в своих собственных ошибках; некоторые каются и готовы их исправлять; некоторые не каются и предаются обвинениям и злословию, словно бы их разорение было вызвано кем-то другим. И праведным Бог сразу дает награду; к раскаявшимся проявляет милосердие и дает время на искупление, чтобы они могли получить награду в результате своего покаяния и искупления; а тех, кто попирает Его любовь своей нераскаянностью, что следует за грехом, проклинает и наказывает. Каждому дает своё.

Итак, не разбрасывайтесь этими двумя монетами – временем и свободой воли, – но используйте их праведно, чтобы оказаться по правую руку от Отца, а если оступились – покайтесь и уповайте на Его милосердную Любовь.

Ступайте. Да пребудет с вами мир!»

Он благословляет их и смотрит, как они удаляются под лучами солнца, наводняющего площадь и улицы. ¹⁰Однако рабы всё еще остаются там…

«Вы еще здесь, Мои бедные друзья? А вас не накажут?»

«Нет, Господин, если мы скажем, что слушали Тебя. Наши хозяйки почитают Тебя. Куда пойдешь теперь, Господин? Они давно хотят Тебя увидеть…»

«Буду возле портового канатчика. Но Я этим вечером ухожу, а ваши хозяйки будут на празднестве…»

«Мы всё равно им скажем. Они уже много месяцев назад велели нам сообщать им о каждом Твоем приходе».

«Хорошо, идите. И вы тоже правильно используйте свое время и свой разум, который всегда свободен, даже если сам человек в оковах».

Рабы кланяются до земли и уходят в сторону римских кварталов, а Иисус со Своими спутниками по какой-то неприметной улочке – в сторону гавани.