ЕВАНГЕЛИЕ КАК ОНО БЫЛО МНЕ ЯВЛЕНО
426. С римскими дамами в Кесарии Приморской. Предсказание у Вергилия. Спасение юной рабыни
1 мая 1946
1Иисуса приняли в скромной семье изготовителя канатов. Низкий и просолившийся ввиду близости морской воды домик. Позади – какие-то не очень благоухающие склады, где разгружаются товары перед тем, как их разберут различные покупатели. Перед домом – пыльная улица, изъезженная тяжелыми колесами, шумная от безостановочно снующих туда-сюда грузчиков, уличных мальчишек, извозчиков и матросов. За улицей – небольшая внутренняя гавань с водой, маслянистой от своей неподвижности и от того, что в нее бросают отходы. От этого залива отходит небольшая протока, впадающая уже в настоящую широкую гавань, способную принимать большие корабли. С западной стороны – песчаная площадка, где делают канаты под громкий скрип вращаемых вручную крутящихся лебёдок. На восточной стороне – еще одна площадка гораздо меньших размеров, где еще больше шума и суеты и где мужчины и женщины латают сети и паруса. А дальше – низкие и пропахшие солью лачуги со множеством полуголых ребятишек.
Конечно, не скажешь, что Иисус выбрал барское жилище. Там царят мухи, пыль, грохот, запах стоячей морской воды, запах пеньки, которую замачивают перед тем, как пустить в дело. И Царь царей, растянувшись со Своими апостолами на кучах необработанной пеньки, устало спит в этом, представляющем собой наполовину чулан, наполовину склад, убогом помещении, что расположено за домиком, откуда через черную, как смоль, дверь можно выйти в столь же черную кухню, а через другую дверь, источенную червем и изъеденную горько-соленой пылью, так что она стала светло-серой, как пемза, можно выйти на ту площадь, где делают канаты и откуда доносится смрад вымоченной пеньки.
2Солнце утюжит площадь, невзирая на четыре – два с одного, два с другого конца этой прямоугольной площадки – огромных платана, под которыми стоят лебёдки для скручивания пеньки. Не знаю, правильно ли я называю применяемое устройство. Мужчины, одетые в одну тунику, ушитую до минимума, чтобы прикрыть то, чего требуют приличия, мокрые от пота, как будто стояли под душем, крутят и крутят свою лебёдку, не прерывая движений, словно осужденные каторжники. Они говорят лишь тогда, когда это необходимо по работе. Поэтому на площади, кроме скрипа лебёдочных колес и натягиваемой при кручении пеньки, нет никакого другого шума, что необычно контрастирует с шумом из других мест, окружающих дом канатчика.
Так что внезапное восклицание одного из канатчиков звучит как нечто неожиданное: «Женщины? В эти жуткие часы?! Смотрите! Они идут прямо сюда…»
«Наверное, им нужны канаты, чтобы привязывать мужей…» – острит молодой канатчик.
«Может быть, им нужна пенька для их рукоделий».
«Ой ли! Наша, такая грубая, когда есть у кого взять чёсаную?!»
«Наша-то дешевле. Видишь? Они небогатые…»
«Однако это не еврейки. Погляди, у них не та одежда…»
«Может, и не еврейки. Теперь в Кесарии кого только нет…»
«Возможно, они ищут Рабби. Наверное, больные… Видишь, как они все закутаны даже в такую жару…»
«Лишь бы не прокаженные… Бедность – пожалуйста, но только не проказа, этого мне не надо даже ради послушания Богу», – говорит тот канатчик, кому все подчиняются.
«Но ты ведь слышал Учителя? „Нужно принимать всё, что посылает Бог”».
«Проказу посылает не Бог. К ней приводят наши грехи, пороки и заражение…»
Женщины появились за спиной, но не у тех, что разговаривают и находятся с дальней стороны площади, а у тех, что со стороны дома, и к ним поэтому проще подойти: одна наклоняется и что-то говорит одному из канатчиков, и тот удивленно оборачивается и застывает на месте, как истукан.
«Пойдем-ка послушаем… Так замотаны… Не хватало мне еще со всеми моими детьми проказы в доме…» – произносит главный канатчик, перестав вращать лебёдку, и идет туда. Его товарищи идут за ним следом.
«Симон, эта женщина чего-то хочет, но говорит не по-нашему. Послушай сам, ты же бывал в плавании», – говорит тот, к кому обращалась женщина.
«Чего ты хочешь?» – грубо спрашивает канатчик, пытаясь рассмотреть ее сквозь темного цвета виссон, опущенный на ее лицо.
И женщина на чистом греческом языке отвечает: «Царя Израилева. Учителя».
«А! понял. А вы… прокаженные?»
«Нет».
«Кто меня в этом уверит?»
«Он сам. Спроси у Него».
Мужчина колеблется… Затем говорит: «Ладно. Поступлю по вере, и Бог меня сохранит. Пойду позову. Постойте здесь».
Четверо женщин стоят не двигаясь: безмолвная серая группа, на которую с изумлением и нескрываемой опаской глядят канатчики, сгрудившиеся на расстоянии нескольких шагов.
3Мужчина идет в складское помещение и прикасается к спящему Иисусу: «Учитель… Выйди наружу. Тебя спрашивают».
Иисус просыпается и тут же встает, спрашивая: «Кто?»
«Да кто их знает!.. Какие-то гречанки… все замотанные… Говорят, что не проказные и что Ты можешь меня в этом уверить…»
«Сейчас иду», – говорит Иисус, завязывая сандалии, что были сняты, и одежду на вороте, а также повязывая пояс, который был развязан, чтобы было удобнее спать. И выходит вместе с канатчиком.
Женщины порываются пойти Ему навстречу. «Стойте там, говорю же! Я не хочу, чтобы вы ходили там, где играют мои дети… Сначала я хочу, чтобы Он сказал, что вы здоровы». Женщины останавливаются.
Иисус подходит к ним. Самая высокая, не та, что перед тем говорила по-гречески, что-то вполголоса произносит. Иисус поворачивается к канатчику: «Симон, можешь быть спокоен. Эти женщины здоровы, и Мне нужно выслушать их в тишине. Могу Я зайти в дом?..»
«Нет. Там у нас старуха, болтливее и любопытнее сороки. Иди туда, в конец, под навес для ёмкостей. Там тоже есть комнатка, где Ты будешь один и в тишине».
4«Пойдемте…» – говорит Иисус женщинам. И вместе с ними идет в конец площади, под зловонный навес, в тесную, словно келья, комнатушку со сломанными инструментами, тряпьём, негодной пенькой и гигантской паутиной, где запах сырости и плесени настолько силен, что от него першит в горле. Иисус, очень серьезный и бледный, слегка улыбаясь, говорит: «Место не в вашем вкусе… но другого у Меня нет…»
«Мы не смотрим на место, так как видим Того, кто в данный момент является его обитателем», – отвечает Плаутина, снимая с себя покрывало и плащ, в чём ей подражают остальные, то есть Лидия, Валерия и вольноотпущенница Альбула Домицилла.
«Из чего Я заключаю, что вы, несмотря ни на что, всё еще считаете Меня праведным».
«Более чем праведным. И Клавдия именно потому послала нас, что считает Тебя более чем праведным и не берет в расчет услышанное. Тем не менее она хочет от Тебя подтверждения, чтобы вдвойне выразить Тебе свое поклонение».
«Или лишить Меня его, если Я покажусь ей таким, каким они Меня хотели представить. Успокойте же ее. У Меня нет мирских намерений. Мое служение и Мое стремление целиком и полностью сверхъестественные. Да, Я хочу воссоединить всех людей в едином царстве. Но к чему это относится? К их плоти и крови? Нет. Это – изменчивую материю – Я оставляю изменчивым монархиям, неустойчивым империям. Я же хочу объединить под Своим скипетром только души людей, бессмертные души в бессмертном царстве. Я отвергаю всякое другое понимание Моей воли, отличное от этого, кто бы его ни высказывал. И прошу вас поверить и передать посылавшей вас, что Истина сама с собой не разногласит…»
«Твой апостол говорил с такой уверенностью…»
«Он экзальтированный юноша. Таким и следует его воспринимать».
«Но он Тебе вредит! Сделай ему внушение… Прогони его…»
«А где тогда будет Мое милосердие? Он делает это из-за ошибочной любви. Разве Я не должен поэтому быть снисходителен? И прогони Я его – что бы поменялось? Он причинил бы вдвое больше вреда и себе, и Мне».
«В таком случае он для Тебя как камень на шее!..»
«Он для Меня – несчастный, требующий искупления…»
5Плаутина падает на колени, простирая руки, и говорит: «Ах! Величайший из всех Учитель, как просто верить в Твою святость, когда в Твоих словах слышишь Твое сердце! Как легко любить Тебя и следовать за Тобой благодаря этому Твоему человеколюбию, которое превосходит даже Твой ум!»
«Не превосходит. Просто оно для вас понятнее… так как ваш ум скован слишком большим количеством заблуждений, и вы не торопитесь очистить его от всего, чтобы принять Истину».
«Ты прав. Ты не только мудрец, но и провидец».
«Мудрость, будучи формой святости, всегда придает ясность суждениям, касаются ли они прошлых или настоящих событий, или предвидения событий будущих».
«Поэтому ваши пророки…»
«Были святыми. И потому Бог приобщал их к Себе с великой полнотой».
«Они были святыми, потому что принадлежали Израилю?»
«Они были святыми, потому что принадлежали Израилю и потому что были праведны в своих делах. Ибо не весь Израиль свят или был святым, хотя это и Израиль. Святыми делает не случайная принадлежность к какому-либо народу или к какой-то религии. Эти два обстоятельства могут в этом очень сильно помочь, но они не являются безусловной причиной святости».
«Какова же тогда эта причина?»
«Воля человека. Его воля, которая направляет действия человека к святости, если она благая, и к порочности, если она злая».
«Значит… нет оснований считать, что не может быть праведников даже среди нас».
«Нет оснований. Более того, праведники, несомненно, есть среди ваших предков, и несомненно, они найдутся и среди ныне живущих. Поскольку было бы слишком ужасно, если бы весь языческий мир состоял из одних бесов. Тех из вас, что чувствуют влечение к Добру, к Истине и отвращение к Пороку и избегают злодеяний как унижающих человека, вы можете считать уже находящимися на стезе правды».
«Значит, Клавдия…»
«Да. И вы тоже. Продолжайте это отстаивать».
«А если нам придется умереть, прежде чем мы… обратимся к Тебе?.. Какой смысл тогда быть добродетельными?..»
«Бог справедлив в Своем суде. Но зачем откладывать приход к истинному Богу?»
Три дамы опускают головы… Молчание… А затем следует великое признание, которое, наверно, даст объяснение всем этим жестокостям и упорству римлян в отношении к христианству…
«Потому что нам кажется, что поступи мы так – мы предали бы свое Отечество…»
«Вы, наоборот, послужили бы Отечеству, сделав его нравственно и духовно более великим, так как оно, помимо своего войска и своих богатств, укрепилось бы еще знанием и покровительством Бога. Рим – всемирный Град[1], Град вселенской религии!.. Представьте…»
Молчание…
[1] В оригинале латинское Urbe.
6Затем Ливия[2], покрываясь ярким румянцем, говорит: «Учитель, некоторое время назад мы искали Тебя даже на страницах нашего Вергилия. Поскольку для нас бόльшую ценность имеют… пророчества тех, кто никак не затронут верой Израиля, чем предсказания ваших пророков, в которых мы чувствуем влияние тысячелетних верований… И мы спорили между собой… Сравнивая тех, кто предчувствовал Тебя во всех временах, народах и религиях. Однако никто так точно не почувствовал Тебя, как наш Вергилий… Сколько всего мы переговорили в тот день, в том числе с Диомедом, вольноотпущенником из греков, астрологом, любимцем Клавдии! Он утверждал, что это уже произошло, так как сроки приближаются, да и соединения звезд возвещают… И в подтверждение своей мысли приводил случай с тремя Мудрецами из трех стран Востока, приходившими поклониться Тебе-Младенцу, что вызвало ту массовую резню, которая ужаснула Рим… Но он нас не убедил, потому что… за пятьдесят с лишним лет никто из мудрецов всего мира, хотя и находясь ближе к Твоему нынешнему явлению, больше не возвещал о Тебе, ссылаясь на звезды. Клавдия заявила: „Тут не обойтись без Учителя! Он бы сказал слово истины, и мы бы узнали о месте и бессмертной участи нашего величайшего поэта!” Не скажешь ли Ты нам… для Клавдии… В качестве дара, чтобы показать нам, что не испытываешь к ней неприязни из-за ее сомнений относительно Тебя…»
[2] Ливия – когномен (родовое имя) Лидии.
«Мне была понятна ее реакция как римлянки, и Я не держу на нее обиды. Успокойте ее. И послушайте. Вергилий ведь был велик не только как поэт, не правда ли?»
«О, конечно! И как человек тоже. Среди уже развращенного и порочного общества он сиял духовной чистотой. Никто не может сказать, будто замечал в нем похотливость, любовь к оргиям и непристойностям. Его писания целомудренны, но еще целомудреннее было его сердце. До такой степени, что в тех местах, где он чаще проживал, его звали „девушкой” – порочные насмешливо, а добрые – почтительно».
«А следовательно, разве не мог бы отразиться Бог в незапятнанной душе целомудренного человека, даже если тот человек был язычником? Разве совершенная Добродетель не полюбила бы добродетельного? И коль скоро за красоту его чистого духа ему были дарованы любовь к Истине и ее ви́дение, разве не мог бы он обладать пророческим озарением? Ведь пророчество – это не что иное как правда, открывающая себя тому, кто удостаивается знания Истины в виде награды и в виде побуждения ко всё большей и большей добродетели».
«Значит… он в самом деле пророчил о Тебе?»
«Его пылающий чистотой и гением ум вознесся до ознакомления с одной касающейся Меня страницей, и в награду за его добродетели его можно назвать праведным языческим поэтом, пророческой дохристианской душой».
«О! Наш Вергилий!! И он получит награду?»
«Я же сказал: „Бог справедлив”. Но вам не нужно подражать поэту, останавливаясь на том, что им достигнуто. Идите дальше, ведь вам Истина явилась не по наитию и не частично, а в полноте, и заговорила с вами».
«Спасибо, Учитель… 7Мы пойдем. Клавдия велела нам спросить Тебя, может ли она быть Тебе полезна в делах нравственных», – говорит Плаутина, не отвечая на замечание Иисуса.
«И велела вам сказать Мне это в том случае, если Я не окажусь узурпатором…»
«О! Учитель! Откуда Ты это знаешь?»
«Я больше Вергилия и пророков…»
«Это правда! Всё правда! Можем ли мы Тебе послужить?..»
«Что касается Меня, то Мне необходимы лишь вера и любовь. Однако есть одно создание, которое находится в большой опасности и чья душа может в этот вечер погибнуть. Клавдия могла бы спасти ее».
«Здесь? Кто? Погибнет душа?»
«Один ваш патриций устраивает вечеринку и…»
«А, ну да! Энний Кассий. Мой муж тоже приглашен…» – говорит Ливия.
«И мой… На самом деле, и мы тоже. Но поскольку Клавдия от этого воздерживается, мы также воздержимся. Мы решили уйти оттуда сразу после ужина в случае, если бы пошли… Потому что… наши ужины заканчиваются оргиями… которые мы больше не в силах выносить… И с презрением покинутых жён мы позволяем оставаться там нашим мужьям…» – строго произносит Валерия.
«Не с презрением… С сожалением об их нравственной скудости…» – поправляет Иисус.
«Это трудно, Учитель… Мы знаем, чтó происходит там внутри…»
«Я тоже знаю о многих вещах, происходящих в сердцах… и всё-таки прощаю…»
«Ты – святой…»
«И вы должны становиться святыми. По Моему желанию и побуждаемые вашей собственной волей…»
«Учитель!..»
«Да. Можете ли вы сказать, что счастливы, как до знакомства со Мной, что довольствуетесь тем жалким, животным, чувственным счастьем язычников, которые не ведают, что они больше, чем просто плоть, – теперь, когда немного вкусили Мудрости?..»
«Нет, Учитель. Признаём это. Мы расстроены, обеспокоены, как человек, который ищет сокровище и не находит его».
«А оно перед вами! То, что вас беспокоит, это страстное стремление вашего духа к Свету, его нетерпимость к вашей медлительности… дать ему то, чего он у вас просит…»
8Молчание… Потом Плаутина, опять не реагируя на сказанное, говорит: «И что же могла бы сделать Клавдия?»
«Спасти это создание: девушку, купленную римлянином ради удовольствия. Девственницу, которая завтра уже не будет таковой».
«Если он ее купил… она ему принадлежит».
«Она не предмет мебели. Внутри ее физического тела есть дух…»
«Учитель… наши законы…»
«Женщины, а Божий Закон?!..»
«Клавдия не идет на празднество…»
«Я не говорю, что ей надо туда идти, а обращаюсь к вам; передайте ей: „Учитель, чтобы быть уверенным, что Клавдия Его не винит, просит ее помочь этой девичьей душе”…»
«Мы передадим. Только она ничего не сможет… Купленная рабыня… это вещь, которой можно распоряжаться…»
«Христианство научит вас тому, что у рабов такая же душа, как у Цезаря, а в большинстве случаев и лучше, и что душа эта принадлежит Богу, а кто ее совратит, тот проклят». Иисус произносит это внушительно.
Женщины чувствуют Его властность и строгость и кланяются, не возражая. Они снова надевают на себя плащи и покрывала и говорят: «Передадим. Будь здрав, Учитель».
«До свидания».
Женщины выходят на раскаленную площадь. Но Плаутина оборачивается и говорит: «Для всех мы были гречанками. Понимаешь?»
«Понимаю. Идите спокойно».
Иисус остается под низким навесом, а они уходят по той же дороге, что и пришли.
Канатчики возобновляют свою работу…
9Иисус не спеша возвращается к складскому помещению. Он задумчив и уже не ложится, а горячо молится, сидя на куче свернутых канатов… Одиннадцать продолжают крепко спать…
Так проходит какое-то время… Примерно час. Потом внутрь заглядывает тот же канатчик и жестом просит Иисуса выйти на порог. «Там какой-то раб. Хочет Тебя видеть».
Раб, нумидиец, стоит снаружи, на площади, всё еще залитой солнцем. Он кланяется и, не говоря ни слова, протягивает восковую табличку.
Иисус читает и говорит: «Скажешь, что Я подожду до рассвета. Понял?»
Мужчина кивает и, чтобы объяснить, почему он не говорит, открывает свой рот, демонстрируя обрубленный язык.
«Несчастный!» – говорит Иисус и гладит его.
По черным щекам раба скатываются две слезы, и он берет эту белую ладонь в свои черные, так напоминающие ладони какой-то крупной обезьяны, и проводит ею по своему лицу, целует ее, прижимает к сердцу, а потом повергается на землю. Берет стопу Иисуса и ставит ее себе на голову… Весь набор языка жестов, чтобы выразить Иисусу свою признательность за это проявление сострадательной любви…
Иисус повторяет: «Несчастный!», но не пытается исцелить.
Раб поднимается и просит обратно восковую табличку… Клавдия не желает оставлять следов своей переписки… Иисус улыбается и возвращает табличку. Нумидиец удаляется, Иисус же подходит к канатчику.
«Мне надо остаться до рассвета… Разрешишь?..»
«Всё, что пожелаешь. Мне неловко, что я беден…»
«Мне приятно, что ты честен».
«Кто были те женщины?»
«Чужестранки, нуждающиеся в совете».
«Здоровые?»
«Как мы с тобой».
«А, хорошо!.. 10Вон Твои апостолы…»
Действительно, потирая глаза, потягиваясь, из кладовой выходят еще полусонные Одиннадцать и подходят к Учителю.
«Учитель… надо будет поужинать, если Ты хочешь отправиться вечером…» – говорит Петр.
«Нет, Я уже не уйду до самого рассвета».
«Почему?»
«Потому что Меня уговорили так поступить».
«Но зачем? Кто? Было бы лучше идти ночью. Сейчас уже новая луна…»
«Надеюсь спасти одно создание… И это для Меня ярче луны и свежее ночной свежести».
Петр отводит Его в сторону: «Что произошло? Ты виделся с римлянками? Какой у них настрой? Это они обращаются? Скажи мне…»
Иисус улыбается: «Если ты дашь Мне ответить, то скажу, любопытнейший ты человек. Я виделся с римлянками. Они идут к Истине, но очень медленно. Однако не отступают, и это уже много».
«А… по поводу того, что говорил Иуда… Что с этим?»
«То, что они продолжают почитать Меня просто как мудрого человека».
«Но… из-за Иуды? Разве это не из-за него?..»
«Они пришли ко Мне, а не к нему…»
«Но тогда почему он побоялся с ними встретиться? Почему не хотел, чтобы Ты шел в Кесарию?»
«Симон, это не первый раз, когда у Иуды случаются странные капризы…»
«Это правда. А… римлянки придут этой ночью?»
«Они уже приходили».
«Тогда почему же мы ждем рассвета?»
«Почему же ты такой любопытный?»
«Учитель, будь добр… Расскажи мне всё».
«Ладно. Чтобы избавить тебя от всяких сомнений… Ты ведь тоже слышал разговоры тех троих римлян…»
«Да. Нечисть! Чума! Бесы! Но причем тут мы?.. А! понимаю! Эти римлянки пойдут на ужин, а после придут просить прощения, что окунулись в эту мерзость… Удивляюсь, что Ты на это соглашаешься».
«А Я удивляюсь, что ты делаешь безрассудные выводы!»
«Прости меня, Учитель!»
«Хорошо. Но знай, что римлянки не пойдут на этот ужин и что Я попросил Клавдию вмешаться ради той девушки…»
«О! да у Клавдии ничего не получится! Девушку купил тот римлянин, и он сможет с ней делать всё, что угодно!»
«Но и Клавдия многое может сделать с этим римлянином. И именно Клавдия послала Мне сказать, чтобы Я подождал с отбытием до рассвета. Больше ничего. Ты доволен?»
«Да, Учитель. Однако Ты так и не отдохнул… Иди сейчас… Ты такой уставший! Я сам прослежу, чтобы Тебя оставили в покое… Пойди, пойди…» – и с тираничной любовью тащит Его, подталкивает и вынуждает снова улечься…
11Проходят часы. Наступает закат, работа прекращается, и громче слышен визг ребятишек на улицах и площадках и крик ласточек в небе. А после опускаются первые тени, и ласточки отправляются в гнезда, а дети – в постель. Звуки один за другим затихают, пока не остается один лишь легкий плеск мелких волн в заливе да более шумный звук прибоя на берегу. Дома – эти дома уставших трудяг – закрываются, свет в них гаснет, и спускается отдохновение, делающее всех слепыми, немыми… и далекими… Восходит луна и своим серебром облагораживает даже грязное зеркало маленькой гавани, которая теперь выглядит как серебряная пластина…
Апостолы снова спят на кучах пеньки… Иисус, сидя на одной из неподвижных лебёдок, сложив на коленях ладони, молится, думает, ждет… Не теряя из виду улицу, что ведет из города.
Луна поднимается и поднимается. Она прямо над головой. Море шумит громче, запах с залива становится сильнее, и конус луны, окунающей свои лучи в море, делается шире, охватывая весь горизонт перед Иисусом и теряясь в далекой дали: световая дорожка, которая словно тянется к Иисусу от края земли, проходит через протоку и заканчивается в акватории залива. И по этой дорожке приближается какая-то лодка: небольшая, белая. Приближается и приближается, и ее движение не оставляет следов на водной глади, которая смыкается после ее прохождения… Поднимается в протоку… Вот она уже в тихом заливе. Причаливает, останавливается. Высаживаются три тени: крепкий мужчина, женщина и между ними какая-то хрупкая фигурка. Направляются к дому канатчика.
12Иисус встает и идет им навстречу. «Мир вам. Кого ищете?»
«Тебя, Учитель, – произносит Лидия, открывая лицо и одна выступая вперед. И продолжает: – Клавдия услужила Тебе. Потому что дело это было справедливое и исключительно духовное. Это та девушка. Валерия через некоторое время возьмет ее в качестве няни для своей маленькой Фаустины. Но пока просит Тебя подержать ее у Себя. Точнее, поручить ее Своей Матери или матери Твоих родственников. Она совсем язычница, даже более чем язычница. Хозяин, что ее воспитывал, не вложил в нее абсолютно ничего. Она не знает ни об Олимпе, ни о чём другом. Лишь испытывает безумный страх перед мужчинами, потому что вся эта жизнь, во всей своей неприглядности, открылась ей несколько часов назад…»
«Ох! печальные слова! Слишком поздно?»
«Нет, физически… Но он готовил ее к своему… скажем: святотатству. И дитя напугано… Клавдии пришлось позволить ей находиться весь ужин рядом с тем развратником[3], отложив действия до той поры, когда вино сделает его менее способным к соображению. Мне излишне Тебе напоминать, что если мужчина и так распущен в своих чувственных похождениях, то он особенно распущен, когда пьян… Но только тогда он делается игрушкой, и на него можно надавить силой и отнять у него его сокровище. Клавдия этим и воспользовалась. Энний мечтает вернуться в Италию, откуда был удален из-за опалы… Клавдия пообещала ему возвращение в обмен на эту девушку. Энний заглотил наживку… Но завтра, протрезвев, он начнет возмущаться, искать ее, поднимет шум. Правда, завтра у Клавдии будет возможность заставить его замолчать».
[3] Буквально: сатиром.
«Насильственно? Не надо…»
«О, насилие, применяемое с благой целью, полезно! Но его не будут применять… Просто Пилат, еще одурманенный от обилия выпитого сегодня вечером вина, подпишет Эннию распоряжение отправиться с докладом в Рим… И ах! – он отплывет с первым военным кораблем. Но пока… лучше, если девушка побудет где-нибудь не здесь, а то вдруг Пилат передумает и отменит свое распоряжение… Он такой непостоянный! И лучше, чтобы девушка, по возможности, забыла об этой мирской грязи. 13О! Учитель!.. Мы из-за этого присутствовали на ужине… Как же мы могли посещать эти оргии еще несколько месяцев назад и не чувствовать к ним отвращения? Мы сбежали оттуда, как только наша цель была достигнута… Наши мужья до сих пор там: соревнуются со скотами… Как это гадко, Учитель!.. И мы должны их принимать после того, как… после того, как…»
«Будьте строги и терпеливы. Своим примером вы сможете исправить ваших супругов».
«О, это невозможно!.. Ты не знаешь…» Женщина плачет больше от негодования, чем от боли. Иисус вздыхает.
Лидия продолжает: «Клавдия передает Тебе, что сделала это, чтобы показать, что чтит Тебя как единственного Человека, достойного почитания. И хочет передать Тебе, что благодарна за то, что Ты научил ее, какова ценность души и ее чистоты. Она этого не забудет. Хочешь увидеть девушку?»
«Да. А кто тот мужчина?»
«Немой нумидиец, чьими услугами Клавдия пользуется в самых тайных делах. Нет опасений, что проговорится… У него нет языка…»
Иисус повторяет то же, что сказал днем: «Несчастный». Но и сейчас не совершает чуда.
14Лидия идет, берет девушку за руку и чуть ли не тащит ее к Иисусу, поясняя: «Она знает немного латинских слов и еще меньше иудейских… Просто дикий зверек… исключительно для удовольствия». И девушке: «Не бойся. Скажи: „спасибо“. Это Он тебя спас… Встань на колени. Целуй Его ступни. Ну! Не бойся!.. Прости, Учитель! Она страшно напугана недавними ласками пьяного Энния…»
«Бедное дитя! – говорит Иисус, кладя ладонь на покрытую голову девушки. – Не бойся! Я отведу тебя к Моей Матери на какое-то время. К Маме, понимаешь? И там у тебя появится много хороших братьев и сестер… Не бойся, дочь Моя!»
Что ощущается в голосе Иисуса и Его взгляде? Там есть всё: покой, безопасность, чистота, святая любовь. Девушка чувствует это, откидывает назад плащ с капюшоном, чтобы лучше видеть, и ее хрупкая фигурка, показывающая, что она едва достигла порога зрелости, что она почти еще девочка с подростковой грацией и невинной внешностью, появляется в слишком просторной для нее одежде…
«Она была полуголая… Я положила в ее мешок и надела на нее первое, что попалось под руку…» – объясняет Лидия.
«Просто девочка! – с состраданием произносит Иисус. И, беря ее за руку, спрашивает: – Не побоишься, пойдешь со Мной?»
«Да, хозяин».
«Нет, не хозяин. Называй Меня: Учитель»
«Да, Учитель», – говорит девушка более уверенно, и робкая улыбка сменяет выражение испуга, бывшее до этого на ее очень бледном лице.
«Ты способна на долгую ходьбу?»
«Да, Учитель».
«Отдохнешь потом у Моей Мамы, в Моем доме, в ожидании Фаустины… это девчушка, которую ты сильно полюбишь… Хорошо?»
«О! Да!.. – и девушка доверчиво открывает свои ясные серо-голубые глаза с золотистыми ресницами и осмеливается спросить: – Того хозяина больше не будет?» – и вспышка ужаса опять затуманивает ее взор.
«Никогда», – обещает Иисус, снова кладя Свою ладонь на густые, медового оттенка, волосы девушки.
«До свидания, Учитель. На днях мы тоже будем на озере. Может быть, еще раз увидимся. Помолись за бедных римлянок».
«До свидания, Ливия. Скажи Клавдии, что Я предпочитаю именно такие завоевания, а не иные. Идем, девочка. Мы сразу отправимся…»
И, держа ее за руку, появляется в дверях кладовой и зовет апостолов.
В то время как лодка, не оставляя следов своего прибытия, возвращается в открытое море, Иисус и апостолы – а в середине их группы укрытая плащом девушка – по окраинным пустынным улочкам уходят в сторону равнины…