10 мая 1946.

¹После столь долгого бездействия в мастерской зажжен простой очаг, и запах кипящего в ёмкости клея смешивается с характерным запахом опилок и свежих стружек, что прямо сейчас накапливаются у основания верстака.

Иисус увлеченно работает над деревянными досками, которые при помощи пилы и рубанка превращаются в ножки стульев, ящики и так далее. В мастерскую была принесена кое-какая мебель, скромная мебель Назаретского домика. Квашня, требующая починки, один из ткацких станков Марии, две табуретки, садовая лестница, небольшой сундучок и дверца печи, думаю, поеденная внизу мышами. Иисус трудится, исправляя то, что было изношено в результате использования или от старости.

Фома же ловко орудует над серебряными пластинами целым арсеналом маленьких ювелирных инструментов, очевидно, вынутых им из своей сумки, которая лежит на его кровати, поставленной, как и кровать Зелота, возле стены. И раздающийся серебристый стук его молоточка по резцу сливается с громким шумом рабочих инструментов, которыми пользуется Иисус.

То и дело они обмениваются несколькими словами, и Фоме до того радостно, что он там с Учителем и за своей ювелирной работой – он так прямо и говорит, – что во время пауз в беседе он тихонько насвистывает сквозь зубы. Временами он поднимает взгляд и задумывается, отрешенно уставившись на закопченную стену помещения.

Иисус замечает это и говорит: «Черпаешь вдохновение в той черной стене, Фома? Это правда, что такой ее сделала длительная работа праведного человека, но Мне не кажется, что она способна подсказать тему для ювелира…»

«И правда, Учитель, ювелир не в состоянии с помощью дорогого металла воссоздать поэзию святой бедности… Однако он может из своего металла создавать красоты природы и таким образом облагораживать золото и серебро, подражая с их помощью цветам и листьям, являющимся частью творения. Я думаю о тех цветах, о тех листьях, а чтобы точно вспомнить их внешность, фиксирую свой взгляд на этой стене, но в действительности я вижу леса и луга нашего отечества, их невесомые листья, цветы, похожие на чаши или звезды, облик их стебельков или крон…»

«Да ты поэт: поэт, воспевающий в металле то, что другой воспевает чернилами на пергаменте».

«Да, действительно, ювелир – это поэт, который описывает на металле красоты природы. Но эта наша деятельность, искусная и изящная, не чета Твоей, скромной и святой, потому что наша служит тщеславию богатых, тогда как Твоя – святости дома и пользе бедняка».

«Правильно рассуждаешь, Фома», – говорит Зелот, появляясь на пороге выходящей в садик двери: одежда его подпоясана, рукава засучены, спереди – старый фартук, а в руке – бочонок с краской.

Иисус и Фома оборачиваются и смотрят на него с улыбкой. И Фома отвечает: «Да, рассуждаю правильно. Однако я хочу, чтобы однажды вся эта ювелирная работа послужила украшением для чего-то… хорошего, святого…»

«Чего же?»

«Это мой секрет. У меня давно уже есть этот замысел, а с тех пор, как мы побывали в Раме, я ношу с собой небольшой набор ювелира в ожидании этого момента… ²А твоя работа, Симон?»

«О, я не такой искусный художник, как ты, Фома. Я впервые держу в руке кисть, и мои раскраски неровные, несмотря на то, что я вкладываю в них всю свою благую волю. Поэтому я начал с вещей более… простых… чтобы набить на них руку… и, можешь быть уверен, моя неопытность заставила девочку от души посмеяться. Но я доволен! Она с каждым часом возрождается к спокойной жизни, и это то, что ей нужно, чтобы изгладить ее прошлое и полностью ее обновить – для Тебя, Учитель».

«Хм, а вдруг Валерия ее не уступит…» – говорит Фома.

«О! Неужели ты думаешь, что для Валерии важно, получит она ее или нет? Если она и стала бы удерживать ее, то лишь для того, чтобы не дать ей потеряться в этом мире. И, конечно, было бы лучше, чтобы девочка была спасена навсегда и во всех отношениях, прежде всего, в духовном. Не так ли, Учитель?»

«Так. Об этом нужно много молиться. Она – в самом деле простое и доброе создание, и воспитание ее в Истине могло бы многое дать. Она инстинктивно тянется к Свету».

«Еще бы! На Земле у нее нет утешений… и она ищет их на Небе, бедняжка! Я думаю, когда Твоя Благая Весть будет проповедана в мире, первыми, кто ее примет, и самыми многочисленными будут именно рабы, те, кто, не имея никакого человеческого утешения, будет искать прибежища в Твоих обетованиях. И скажу, что если мне действительно выпадет честь быть Твоим проповедником, я буду испытывать особенную любовь к этим несчастным…»

«И правильно сделаешь, Фома», – говорит Иисус.

«Хорошо, но как ты к ним подступишься?»

«О! Буду ювелиром для дам и… наставником для их рабов. Ювелир вхож в дома, или к нему в дом приходят слуги богатых людей… И буду работать… Над двумя видами металлов: над земными для богатых… над духовными для их рабов».

«Благослови тебя Бог за эти намерения, Фома. Не отступай от них…»

«Хорошо, Учитель».

³«Ну что же, Ты дал ответ Фоме, Учитель, а теперь пойдем со мной… поглядишь на мою работу и скажешь мне, что мне еще покрасить. Пока что-нибудь попроще, потому что я очень неспособный подмастерье».

«Идем, Симон…» Иисус кладет Свои инструменты и выходит вместе с Зелотом…

Некоторое время спустя они возвращаются, и Иисус показывает на садовую лестницу: «Нанеси краску на нее. Красочный слой сделает дерево непроницаемым и лучше его сохранит, помимо того, что приукрасит. Это похоже на то, как добродетели защищают и украшают человеческое сердце. Оно может быть неотесанным, грубым… Но как только его облекают добродетели, оно делается красивым, приятным. Видишь ли, чтобы получить хорошую краску, а от нее настоящую пользу, нужно на многое обратить внимание. Первое: внимательно подбирать то, что требуется для ее изготовления. А именно: очищенную от почвы или остатков старых красок ёмкость, хорошие масла и хорошие пигменты, – и терпеливо перемешать, потрудиться и получить из них не слишком густую и не слишком водянистую жидкость. Трудиться, не уставая, до тех пор, пока даже самый мелкий комок не растворится. Сделав это, взять кисть, ворс у которой не выпадает и не чрезмерно жесткий, но и не чрезмерно мягкий, кисть должна быть хорошо отмыта от всех прежних красителей, а дерево – до того, как наносить красочный слой – очищено от шероховатостей, от старых отслоившихся красок, от грязи, от всего. А потом, вот так, размеренно, водя уверенной рукой всё время в одном направлении, терпеливо и очень старательно накладывать краску. Поскольку одна и та же доска сопротивляется по-разному. На сучках, например, краска ложится ровнее, это правда, однако она там и плохо впитывается, словно бы древесина ее отталкивала. Мягкие участки дерева, наоборот, сразу впитывают краску, но эти мягкие участки, обычно не очень гладкие, а значит, там могут образовываться пузыри или бороздки… Вот тогда мы должны исправить это, тщательно нанося краску. Далее, у старой мебели бывают новые детали, как эта ступенька, например. А чтобы не было понятно, что эта бедная лестница только подлатанная, а так очень старая, необходимо добиться того, чтобы и новая ступенька, и старые выглядели одинаково… Вот так!»

Иисус, наклонившись над основанием лестницы, говорит и одновременно работает…

⁴Фома, оставивший свои резцы, чтобы подойти ближе и посмотреть, спрашивает: «Почему Ты начал с основания, а не с верхушки? Не лучше ли было сделать наоборот?»

«Казалось бы, лучше, но это не так. Потому что основание сильнее изношено и обречено на большее изнашивание, так как опирается на землю. Поэтому его придется обрабатывать не один раз. Первый слой, затем второй и третий, если понадобится… и чтобы не бездельничать, ожидая, пока основание высохнет и будет готово к новому слою, красим тем временем верхушку, а потом середину лестницы».

«Но так можно испачкать одежду и испортить покрашенные ранее части».

«Если быть осмотрительным, то ничего не испачкается и не испортится. Видишь? Это делается так. Подбираем одежду и сами держимся поодаль. Не из отвращения к краске, но чтобы эту нежную и только что нанесенную краску не повредить».

Иисус, вытянув руки, красит теперь верхушку лестницы. И продолжает говорить.

«Так же следует поступать и с душами. Я говорил вначале, что краска подобна добродетелям, украшающим человеческие сердца. Она украшает и предохраняет древесину от жучков, от дождей, от солнцепёка. Горе тому домохозяину, который не заботится о покрашенных предметах и позволяет им ветшать! Когда увидишь, что краска на дереве облупляется, надо не теряя времени нанести на него новую. Освежить краски… Так же и добродетели, воспринятые при первом порыве к праведности, могут обветшать или вовсе исчезнуть, если домохозяин не следит за ними, и его плоть и дух, оставленные неприкрытыми на произвол непогоды и паразитов, то есть страстей и легкомыслия, могут подвергнуться нападению, лишиться своих одежд, что их украшают, и дойти до того, что будут пригодны лишь для огня. Поэтому, когда мы – касается ли это нас или тех, кого мы любим как наших учеников, – замечаем, что добродетели, поставленные на защиту нашего я, дают трещину или стираются, надо сразу же принять необходимые меры в виде усердного, терпеливого труда до самого конца жизни, чтобы можно было опочить плотью и духом, достойными славного воскресения. А чтобы эти добродетели оказались настоящими, благими, начать надо с чистого, решительного намерения, что устранит всякий мусор, всякое загрязнение, и трудиться, не оставляя изъянов в этом добродетельном воспитании, а потом занять не слишком жесткую и не слишком снисходительную позицию, поскольку как чрезмерная нетерпимость, так и излишняя снисходительность приносят вред. А кисть – наша воля – пусть будет чиста от предшествующих человеческих наслоений, которые могут запачкать вашу духовную краску уродливыми материальными вкраплениями. И с помощью надлежащих действий, утомительных – это правда, – но необходимых, готовить самих себя или других к тому, чтобы очистить свое ветхое я от всякой застарелой проказы, дабы оно стало чистым для принятия добродетели. Поскольку нельзя смешивать старое с новым.

Затем принимаемся за работу: размеренно, рассудительно. Не перескакиваем с места на место без серьезной причины. Не движемся чуть-чуть в одну сторону, чуть-чуть в другую. Да, так было бы менее утомительно, это верно. Но краска легла бы неравномерно. Как это и происходит с необузданными душами. Местами они совершенны, и тут же рядом – кривые линии, несовпадения в цвете… Настойчиво обрабатываем участки, отталкивающие краску, сучки, заусенцы нашего материала или разнузданных страстей, которые хоть и были подавлены нашей волей, что, подобно рубанку, с трудом их сгладила, но всё-таки остаются, словно спиленный, однако не потерявший твердости сучок, и порой вводят в заблуждение тем, что кажутся уже совсем переоблаченными в добродетели, тогда как на самом деле это просто легкий и мгновенно спадающий покров. Берегитесь сучков похотей. Добивайтесь того, чтобы на них снова и снова накладывалась добродетель, и они бы уже не проявились опять, обезобразив новое я. А мягкие участки, податливые, слишком легко впитывающие краску, но впитывающие ее как придется, с пузырями и бороздками, обрабатывайте рыбьей чешуей и полируйте, полируйте, полируйте с целью наложить один или больше слоев краски, так чтобы эти участки тоже стали гладкими, как плотная эмаль. И смотрите не переусердствуйте. Чрезмерность требований в добродетелях приводит к тому, что наше существо восстанет, возмутится и наошибается при первом же потрясении. Не надо ни слишком много, ни слишком мало. Правильность в работе над собой и над существами, состоящими из плоти и души.

⁵А если, как это бывает в большинстве случаев – потому что Ауреи – это исключения, а не правило, – новые части окажутся перемешаны со старыми, – и так происходит с израильтянами, переходящими от Моисея ко Христу, и с язычниками с их мозаикой верований, которые невозможно будет искоренить в один миг, и они будут обнаруживаться в виде тоски и воспоминаний хотя бы и в самых невинных вещах, – тогда нужно проявить еще больше внимания и такта, не ослабевая до тех пор, пока старое не сделается однородным с новым, и используя наследие прошлого для приумножения новых добродетелей. Например, у римлян сильны дух Отечества и доблесть мужества: эти две вещи – чуть ли не их мифология. Вот и не стремитесь их разрушать, а прививайте новый дух к духу патриотизма, то есть чувство того, что Рим делается великим еще и духовно – как центр христианства, и используйте эту римскую доблесть для укрепления в вере тех, кто стоек в битве. Другой пример: Аурея. Отвращение к открывшемуся ей звероподобию побуждает ее любить невинное и ненавидеть нечистое. Вот и используйте оба этих обстоятельства, чтобы привести ее к совершенной чистоте путем ненависти к развращению, словно оно и есть тот звероподобный римлянин. Понимаете Меня?

И сами обычаи превращайте в средства для продвижения. Не надо жестоких искоренений. Тогда у вас сразу не окажется готового материала, из чего строить. Но потихоньку своей любовью, терпением, настойчивостью замещайте то, чего в обратившемся к вере оставаться не должно. И учитывая, что материальное, особенно у язычников, главенствует, и они, даже будучи обращенными, всё равно будут опираться на языческий мир, в котором они живут, твердо настаивайте на хранении их от плотской чувственности. Вслед за чувственностью проникает и всё остальное. Сами контролируйте эту обостренную у язычников чувственность – и, признаемся в этом, весьма живучую даже среди нас, – и когда увидите, что их общение с миром разрушает защитный красочный слой, не продолжайте красить верхушку, а вернитесь к основанию, держа в равновесии дух и плоть, высокое и низкое. Но начинайте всегда с плоти, с земных пороков, чтобы приготовиться к приему Гостя, который не живет в нечистых телах вместе с душами, смердящими плотской развращенностью… Понимаете Меня?

И не бойтесь оскверниться, прикасаясь своей одеждой к низшим, материальным началам тех, чьи души вы врачуете. Прикасаясь с осторожностью, чтобы вместо того, чтобы быть строителями, не оказаться губителями. Живите сосредоточенно в своем собственном я, питаемом Богом и облаченном в добродетели, поступайте тактично, особенно когда приходится заниматься крайне чувствительным духовным я других людей, и у вас, несомненно, получится даже самые презренные существа сделать существами, достойными Неба».

⁶«Какую красивую притчу Ты нам рассказал! Я хочу записать ее для Марциама!» – говорит Зелот.

«И для меня, потому что я вся должна быть красивой для Господа», – медленно, подыскивая слова, говорит Аурея, что уже некоторое время стоит на босу ногу у выхода в сад.

«О, Аурея! Ты слушала нас?»

«Я слушала Тебя. Так красиво! Я поступила плохо?»

«Нет, девочка. Давно ты здесь?»

«Нет. И мне жаль, ведь я не знаю, чтó Ты сказал до этого. Меня послала Твоя Мать – сказать Тебе, что скоро уже пора за стол. Хлеб вот-вот испечется. Я училась делать его сама… Как здорово! И училась отбеливать ткань, а Твоя Мать придумала мне еще две притчи: о хлебе и о ткани».

«А, вот так? Что же Она сказала?»

«Что я – мука, которая еще в сите, но меня очищает Твоя доброта, надо мной трудится Твоя благодать, меня формирует Твоя проповедь, меня обжигает Твоя любовь, и из грубой муки, смешанной с кучей отрубей, я в конце концов – если позволю Тебе надо мной поработать – стану мукой для приношений, жертвенной мукой и хлебом, пригодным для алтаря. И про полотно, которое было потемневшим, промасленным, задубелым, а после такого количества травы бори́т^[1] и выбивания очищается и делается мягким; теперь на него посветит солнце, и оно станет белым… И сказала, что Божье Солнце то же самое сделает со мной, если я всегда буду находиться под этим Солнцем и соглашусь быть отстиранной и даже принять удары, чтобы стать достойной Царя царей, Тебя, мой Господь. ⁷Каким прекрасным вещам я учусь… Мне кажется, это сон… Здорово! Здорово! Здорово! Здесь всё здорово… Не забирай меня отсюда, Господь!»

[1] То есть мыльной травы (от евр. בֹרִית – щёлок, мыльная вода). Это слово употреблено в Иер. 2:22.

«Тебе бы не хотелось отправиться с Миртой и Ноеминью?»

«Лучше бы здесь… Но пускай… даже и с ними. Только не с римлянами, нет, нет, Господь…»

«Молись, девочка! – говорит Иисус, кладя ладонь на ее светло-медовые волосы. – Тебя научили молитве?»

«О, да! Это так здорово – говорить: „Отец мой!” и думать о Небе… Только… Меня немного пугает Божья воля… я ведь не знаю, хочет ли Бог того же, чего хочу я…»

«Бог хочет твоего блага».

«Да? Ты сам так говоришь? Тогда я больше не буду бояться. Чувствую, что я останусь в Израиле… чтобы всё лучше и лучше узнавать этого моего Отца… И… чтобы стать Твоей первой ученицей из Галлии, о мой Господь!»

«Твоя вера осуществится, потому что она благая. Идемте…»

И все выходят и идут умываться к ванночке под родником, в то время как Аурея быстро бежит к Марии, и до них доносятся два женских голоса: один, говорящий бегло и принадлежащий Марии, и другой – неуверенный, голос той, что подбирает слова, а еще звонкие взрывы смеха от каких-то ошибок в произношении, которые ласково поправляет Мария…

«Эта девушка быстро и хорошо учится», – отмечает Фома.

«Да, она добрая и старательная».

«К тому же у нее в наставницах Твоя Мать!.. Даже Сатана не смог бы Ей противиться!..» – говорит Зелот.

Иисус молча вздыхает…

«Почему Ты так вздыхаешь, Учитель? Я неправильно выразился?»

«Очень правильно. Но есть люди, что неподатливее Сатаны, который, по крайней мере, избегает присутствия Марии. Есть люди, что находятся рядом с Нею и, даже получив от Нее наставления, не меняются к лучшему…»

«Но это же не мы, правда?» – говорит Фома.

«Не вы… Идемте…»

Они заходят в дом, и всё заканчивается.