ЕВАНГЕЛИЕ КАК ОНО БЫЛО МНЕ ЯВЛЕНО
435. Начало третьей субботы в Назарете и прибытие Петра с остальными апостолами
13 мая 1946.
1Суббота – это отдых. Ну да, это известно. И отдыхают люди и инструменты, припрятанные или в правильном порядке уложенные на свои места.
Сейчас, когда близится к завершению алый летний закат пятницы, Мария, сидевшая в тени большой яблони за Своим ткацким станком (который поменьше), встает, закрывает его и с помощью Фомы относит в дом на свое место, и предлагает Аурее, что, сидя у Ее ног на скамеечке, подшивала пока еще неумелой рукой подаренные ей римлянками и переделанные Марией по ее фигуре одежды, аккуратно сложить свою работу и положить всё на полку в своей комнатке. И пока Аурея выполняет это, Мать в сопровождении Фомы заходит в помещение мастерской, где Иисус вместе с Зелотом спешно заканчивают раскладывать по местам пилы, рубанки, отвертки, молотки, баночки с краской и с клеем и сметать с верстаков и с пола опилки и стружку. От работы, которой они до сих пор занимались, кроме острого запаха еще свежих красок, остаются лишь две соединенные под углом планки, зажатые в тиски, чтобы затвердел клей в соединительных пазах (возможно, это будущий ящик), да наполовину окрашенная табуретка.
2Заходит также и Аурея и, наклонившись над гравировкой Фомы, с восхищением расспрашивает, для чего это и подошло бы это ей, проявляя некоторое любопытство и бессознательную кокетливость.
«Подойти-то подошло бы, но еще лучше тебе подойдет быть хорошей. Эти вещицы украшают только тело, но для души они бесполезны. Более того, развивая кокетливость, они причиняют душе вред».
«А зачем ты тогда это делаешь? – задает девушка логичный вопрос. – Значит, ты хочешь причинить вред чьей-то душе?»
Всегда добродушный Фома улыбается на это замечание и говорит: «Излишества причиняют вред неокрепшей душе. Но для укрепленной души это украшение остается тем, чем оно является, не больше и не меньше: застежкой, необходимой, чтобы удерживать на месте одежду».
«Для кого ты ее делаешь? Для своей невесты?»
«У меня нет невесты и никогда не будет».
«Значит, для своей сестры».
«У нее их больше, чем ей нужно».
«Тогда для своей матери».
«Бедная старушка! На что ей она, по-твоему?»
«Но это же для какой-то женщины…»
«Да. Однако это не ты».
«О! Я об этом даже не думаю… И потом, раз ты сказал, что такие вещи приносят вред неокрепшей душе, я бы теперь и не захотела их иметь. Я даже уберу эту кайму со своей одежды. Не хочу вредить тому, что принадлежит моему Господу!»
«Молодец, девочка! Видишь, этой своей решимостью ты совершила нечто более красивое, чем я».
«О! ты так говоришь, потому что ты добрый!..»
«Я так говорю, потому что это правда! 3Смотри: я взял этот серебряный брусок, измельчил его на листочки, насколько мне это было необходимо, а потом с помощью инструмента, точнее, многих инструментов, вот так его согнул. Но мне еще предстоит сделать самое главное: соединить эти части, притом естественным образом. Пока собраны только два этих листика вместе с их цветком», – и Фома своими крупными пальцами поднимает воздушный стебель ландыша, обернутый в фольгу, искусно имитирующую натуральные листья. Определенно, это впечатляет – видеть, как эта вещица мерцает белёсым блеском чистого серебра в крепких потемневших пальцах ювелира.
«О, красиво! На нашем острове их было множество, и нам разрешали их срывать до восхода солнца. Ведь нам, светленьким, никогда не разрешалось загорать на солнце, чтобы нас дороже ценили. Тёмненьких, наоборот, заставляли находиться снаружи, на солнце, пока им не станет плохо, чтобы они были еще темнее. Их… Как называется, когда что-то продают и говорят, что это одно, а на самом деле это другое?..»
«Ммм… Обманом… надувательством… не знаю».
«Вот, их обманывали, говоря, что они аравитянки или с верхнего Нила, с его истоков. Одну продали как происходящую от царицы Сабы».
«Ничего себе! Но обманывали не их, а покупателей. В таком случае говорят: надували. Что за народ! Вот подивится тот покупатель, когда увидит, как эта… мнимая эфиопка начнет светлеть! Ты слышишь это, Учитель? Сколько вещей, о которых мы и не ведаем!..»
«Слышу. Но самое печальное состоит не в надувательстве покупателя… а в судьбе тех девушек…»
«Это правда. Души, навсегда оскверненные… Погибшие…»
«Нет. Бог может вмешаться в любой момент…»
«Со мной Он так и сделал. Меня спас Ты!.. – говорит Аурея, обращая на Господа свой светлый, ясный взгляд, и заключает: – И я так счастлива!» И, не имея возможности пойти и обнять Иисуса, она приобнимает рукой Марию, с доверчивой любовью преклоняя свою светлую голову на плечо Девы. Их светлые, но разных оттенков волосы выделяются на фоне мрачной стены. Приятнейшее сочетание.
Но Мария думает об ужине. Они разъединяются и уходят.
4«Можно войти?» – раздается у ведущих из помещения на улицу дверей чуть хрипловатый голос Петра.
«Симон! Открывайте!»
«Симон! Не сумел удержаться!» – смеется Фома, бросаясь открывать.
«Симон! Это можно было предвидеть…» – улыбаясь говорит Зелот.
Но в дверной проём вписывается не только лицо Петра.
Тут все апостолы с озера, все, кроме Варфоломея и кроме Искариота. И с ними уже Иуда и Иаков Алфеевы.
«Мир вам! Но почему вы пришли в такую жару?»
«Потому что… больше не могли себя удерживать. Знаешь ли, две с половиной недели… Понимаешь? Мы не виделись с Тобой две с половиной недели! – это выглядит так, как будто бы Петр говорил: – Два столетия! Целая вечность!»
«Но ведь Я сказал вам ждать Иуду каждую субботу».
«Да. Но две субботы он не приходил… а в третью пришли мы. Там остался Нафанаил, который не очень здоров. И если Иуда придет, он его встретит… Но тот наверняка не придет… Вениамин с Даниилом проходили через Тивериаду, когда шли к нам перед тем, как идти к Большому Ермону, и сказали нам, что встретили его в Тивериаде и… Ну да, после Тебе расскажу», – говорит Петр, прерываясь оттого, что брат дергает его за одежду.
«Ладно, расскажешь… Но вы же так стремились отдохнуть, а теперь, когда могли бы отдыхать, совершаете такие переходы! Когда вы вышли?»
«Вчера вечером. Озером, которое было как зеркало. Высадились в Тарихее, чтобы обойти стороной Тивериаду и… и не встретиться с Иудой…»
«Почему?»
«Потому что, Учитель, мы хотели мирно насладиться Твоим обществом».
«Вы эгоисты!»
«Нет. У него уже есть свои радости… Я уж не знаю, кто дает ему столько денег, чтобы на них расслабляться вместе с… Да, я понял, Андрей. Только не тяни меня больше так сильно за одежду. Она у меня всего лишь одна, ты знаешь. Хочешь, чтобы я вернулся оборванцем?»
Андрей краснеет, остальные смеются. Иисус улыбается.
«Ладно. Мы вышли у Тарихеи еще из-за того, ну, не упрекай меня… Может, из-за жары, может, из-за того, что вдалеке от Тебя я становлюсь дурным, может, от мысли, что он отошел от Тебя, чтобы присоединиться к… Перестань, в конце концов, отрывать мне рукав! Ты же видишь, что я умею вовремя остановиться!.. Так что, Учитель, наверное, по многим причинам… Я не хотел грешить, а если бы встретил Иуду, то согрешил бы. И тогда я направился к Тарихее. А на рассвете мы вышли в путь».
«Вы шли мимо Каны?»
«Нет. Не хотели удлинять переход… Но он всё равно оказался очень долгим. И рыба начала портиться… Мы отдали ее одной семье, чтобы укрыться у них в доме на несколько самых жарких часов. И вышли по истечении девятого часа, в половине следующего… Пéкло!..»
«Могли бы поберечься. Я бы скоро и сам пришел…»
«Когда?»
«Как солнце покинуло бы созвездие Льва».
«И Ты полагаешь, что мы могли бы так долго без Тебя оставаться? Да мы бы тысячу раз перенесли такую жару, но пришли бы Тебя повидать. Наш Учитель! Наш обожаемый Учитель!» – и Петр обнимает свое вновь обретенное Сокровище.
«Представьте, когда мы были вместе, вы только и делали, что жаловались на погоду и на долгие переходы…»
«Потому что глупцы. Потому что, пока мы вместе, мы как следует не понимаем, чтó Ты для нас такое… Однако мы здесь. Уже разместились. Кто у Марии Алфеевой, кто у Симона Алфеева, кто у Исмаила, кто тут рядом у Азера. Теперь отдохнем, а завтра вечером – в лучшем настроении – отправимся».
5«В прошлую субботу у нас были Мирта и Ноеминь: пришли навестить девочку», – говорит Фома.
«Вот видишь, люди приходят сюда, как только могут».
«Да, Петр. А вы чем занимались в это время?»
«Рыбачили… красили лодки… приводили в порядок сети… Теперь Марциам частенько выходит с нашими юнгами, и это вынуждает мою тещу меньше ругаться на „этого бездельника, который заставляет свою жену умирать с голода после того, как привел к ней еще и незаконнорожденного сына”. А ведь Порфирия никогда не чувствовала себя так хорошо, как сейчас, когда у нее есть Марциам, и в душевном смысле… и вообще в целом. Овечек из трех стало пять, и скоро будет еще больше… Немалое подспорье для такой небольшой семьи, как наша! А Марциам, ловя рыбу, восполняет то, что сам я делаю крайне редко. Но у той женщины змеиный язык, хотя ее дочь в этом смысле – просто голубка… А Ты, я вижу, тоже поработал…»
«Да, Симон. Мы поработали. Все. Мои братья – у себя в доме, мы втроем – у Меня. Чтобы дать нашим матерям порадоваться и отдохнуть».
«Ну да! Мы тоже», – говорят сыновья Зеведея.
«А я – своей жене, потрудившись над ульями и виноградниками», – говорит Филипп.
«А ты, Матфей?»
«Мне некого было осчастливить… и потому я осчастливил сам себя, записывая те вещи, которые мне приятнее было вспоминать…»
«О! тогда мы расскажем тебе притчу о краске. Ее спровоцировал я, весьма неопытный художник…» – говорит Зелот.
«Ну, ты быстро обучился этому ремеслу. Взгляните, как хорошо отполирован этот стул!» – говорит Фаддей…
Между ними[1] полное согласие. И сам Иисус, чье лицо с тех пор, как Он в Своем доме, выглядит более отдохнувшим, сияет радостью, оттого что Он в кругу Своих апостолов.
[1] Между Зелотом и Фаддеем.
6Входит Аурея и удивленно застывает на пороге.
«Ага, вот она! Ну посмотри, как хороша! В такой одежде выглядит прямо как маленькая еврейка!»
Аурея густо краснеет и не знает, что сказать. Но Петр настолько по-отечески добродушен, что она находится и говорит: «Я изо всех сил стараюсь стать ею и… с помощью моей Наставницы, надеюсь, скоро буду… Учитель, пойду скажу Твоей Матери, что они здесь…» – и быстро удаляется.
«Она хорошая девочка», – объявляет Зелот.
«Да. Мне бы хотелось, чтобы она осталась у нас, в Израиле. Варфоломей, отказавшись от нее, упустил хороший случай и большую радость…» – говорит Фома.
«Варфоломей очень привержен… формальным принципам», – оправдывает его Филипп.
«Его единственный недостаток», – замечает Иисус.
Входит Мария…
«Мир Тебе, Мария», – здороваются прибывшие из Капернаума.
«Мир вам… Не знала, что вы здесь. Сейчас мигом приготовлю… Пока проходите…»
«Из дома придет наша мать с разными угощениями, а также Саломея. Не беспокойся, Мария», – говорит Иаков Алфеев.
«Идемте в садик… Поднимается вечерний ветер, и нам будет хорошо…» – говорит Иисус.
И они выходят в садик, усаживаются тут и там и предаются братским беседам, в то время как голуби трубят, оспаривая друг у друга последние крошки, которые Аурея рассыпает на землю… Затем следует поливка цветущих клумб или просто грядок с полезной и красивой, нужной человеку зеленью. И апостолы весело берутся за это сами, тогда как подоспевшая Мария Алфеева вместе с Марией и Ауреей готовят для гостей еду. И запах шипящей еды мешается с запахом увлажнённой земли, так же как щебетание птиц, что нагло дерутся за место в гуще листвы сада, смешивается с низкими или звонкими голосами апостолов…