21 мая 1946.

¹Снова суббота в Назарете. Точнее, снова начало субботы, так как едва занимается пятничный закат, когда прибывают Мирта и Ноеминь вместе с молодым Авелем, перегревшиеся, но веселые. Они слезают со своих осликов, которых Авель куда-то отводит, очевидно, в стойло к каким-нибудь приятелям – возможно, к двум назаретским погонщикам, ставшим учениками, – и заходят в дверь мастерской, открытую для проветривания помещения, где совсем еще недавно к сильному летнему зною добавлялся жар от простенького камина.

Фома складывает свои инструменты, Симон сметает опилки, тогда как Иисус очищает горшки и горшочки от клея и красок.

«Мир Тебе, Учитель, и вам, ученики», – здороваются женщи­ны, низко кланяясь при входе, и, пройдя мастерскую насквозь, падают ниц у ног Иисуса.

«Мир вам. Какие вы преданные! Прийти в такую жару!»

«О, пустяки! Здесь так хорошо, что про всё забываешь. А где Твоя Мать?»

«Вон там, доделывает какую-то одежду для Ауреи. Проходите, пожалуйста».

Обе они со своими дорожными сумками быстро уходят, и слышно, как их зычные, довольно низкие голоса сливаются с пока еще суховатым голоском Ауреи и серебристым голосом Марии.

«Теперь они будут счастливы!» – говорит Фома.

«Да, добрые женщины», – отвечает Иисус.

«Учитель, Мирта, помимо того, что сберегла сына, которого имела, приобрела еще и новое дитя. Немногим более, чем за год…» – говорит Зелот.

«Ну да! Немногим более, чем за год! И уже больше года, как обратилась Мария Лазарева. Как летит время! Мне кажется – вчера… Сколько еще всего за прошедший год! То прекрасное уединение перед избранием! Потом Иоанн из Эндора! Затем Марциам! Затем Даниил из Наина, а потом Мария Лазарева, а после Синтика… И где-то она сейчас? Я часто о ней думаю и не знаю почему…» В конце Фома говорит сам для себя, поскольку Иисус и Симон ему не отвечают и, более того, выходят умыться в садик, чтобы затем примкнуть к ученицам. […]

²Возвращается Авель из Вифлеема Галилейского и застает Фому всё еще размышляющим рядом с тем местом, где тот обычно работает, и машинально перекладывающим свои крошечные ювелирные шедевры.

«Ты нашел работу?» – спрашивает ученик, наклоняясь над этими мелкими вещицами.

«О! Я осчастливил всех женщин Назарета. Никогда не предполагал, что здесь столько застёжек, столько браслетов и ожерелий, и лилий, которые надо чинить. Пришлось даже попросить Матфея принести мне металла из Тивериады. Я завел себе такую клиентуру… ха! ха! (он весело смеется), какой нет даже у моего отца. Дело в том, что я не прошу денег…»

«Делаешь всё себе в убыток?»

«Нет. Беру только стоимость металла. А работаю даром».

«Ты щедрый».

«Нет, умный. Я не сижу без дела. Подаю пример трудолюбия и отрешенности от денег и… проповедую… Молча! Думаю, поступив так: не рассказав ни одной притчи, не сказав ни слова в синагоге, – я произнес больше проповедей, чем если бы без умолку говорил. И потом… я практикуюсь. Я обещал себе, что с помощью своей работы буду распространять веру, когда мне придется идти проповедовать Иисуса среди неверующих. Вот и упражняюсь в этом».

«Ты мудр: и как ювелир, и как апостол».

«Стараюсь таким быть из любви к Иисусу… ³Так значит, у тебя появилась сестра? Обращайся с ней хорошо, знаешь? Она как голубка в гнёздышке, это тебе говорю я, привыкший общать­ся с женщинами в силу своего ремесла. Наивная голубка, которая была страшно напугана ястребом и ищет убежища в крыльях у матери или у братьев-сестер. Если бы твоя мать не захотела забрать ее себе, я бы сам ее попросил для своей близняшки. Дитём больше, дитём меньше! Моя сестра такая добрая, знаешь?»

«Моя мать тоже. Когда она овдовела, у нее умерла девочка. Может быть, молоко стало нехорошим от скорби по умершему супругу… Я ее едва помню, эту сестричку… и, наверно, не помнил бы вовсе, если б моя мать не оплакивала ее так часто, и если бы всякая бедная вифлеемская девчонка не получала права на пищу и одежду от нашего дома в память о той усопшей малышке… Но так как я рос с одной только матерью, то в конце концов тоже стал питать большую любовь к этим девчушкам… Эта, как я понимаю, уже не ребенок… но я буду принимать ее за ребенка, ради ее сердца, если она такая, как вы говорите с моей матерью и Ноеминью…»

«Можешь быть в этом уверен. Идем туда…»

⁴Там, то есть в маленькой столовой, находятся женщины, Иисус и Зелот. И уже подошедшая с серьезными ожиданиями Мирта покоряет Аурею, примеряя на ней льняное платье, сшитое ею для девушки.

«Прямо впору, – говорит она, снимая его с нее, и ласково поправляет ей одежду, которая помялась, когда на нее надевали обновку. – Прямо впору. Да всё будет хорошо, вот увидишь, дочь моя… О! а вот мой Авель. Иди-ка сюда, сын. Это Аурея. Она теперь с нами, ты знаешь?»

«Знаю, мать, и рад вместе с тобою». Он глядит на девушку… изучает ее… Его темные глаза останавливаются и утопают в ее больших светло-голубых очах. Осмотр его удовлетворяет. Он улыбается ей и говорит: «Будем любить друг друга в Господе, который спас нас, будем любить Его сами и побуждать к этому других. А я буду тебе братом по духу и по сердцу. Обещаю тебе это в присутствии Учителя и моей матери», – и с приятной светлой улыбкой чистого юноши, уже продвинувшегося в духовном взрослении, протягивает ей свою сильную смуглую руку.

Аурея пребывает в нерешительности, но потом, краснея, вкладывает свою левую ладонь в его правую, которую он ей подал, и произносит: «Так и поступим. В Господе».

зрослые про себя улыбаются…

⁵«Сюда можно войти без стука…» 

«Вот и Симон Ионин! На сей раз не устоял перед искушением», – смеется Фома, спеша наружу.

«Ну да, не устоял… Мир Тебе, Учитель! – и они с Иисусом целуются. – Кто же тут устоит?» Он замечает Марию и приветственно Ей кланяется, потом продолжает: «Тем не менее, для успокоения совести мы прошли через Тивериаду и поискали Иуду. Поскольку… мы здесь все, да? Остальные на подходе, включая Марциама… Так вот, я говорил, что мы прошли через Тивериаду. Хм… ну да! чтобы разыскать Иуду на тот случай, если… он надумает хотя бы в четвертую субботу прийти в Капернаум… Было бы некрасиво, если б мы все ушли… И мы его нашли… ну да! Точнее, нашел его Исаак, когда ходил поприветствовать Ионафана… Исаак ведь в итоге пришел в Капернаум, чтобы дожидаться Тебя со многими другими, что остались там набираться мудрости под руководством Ерма и Стефана, а также твоего сына, Ноеминь, и священника Иоанна… Но Исаак пришел с нами, потому что он тоже не может без Тебя жить… Бедный Исаак! Иуда оказал ему не слишком добрый приём. Но за время своей долгой болезни Исаак, должно быть, избавился от нетерпения, возмущения и гнева… Он вообще не реагирует! Даже если ему надают пощечин, он будет улыбаться… Какой миролюбивый человек! Ладно. Он нам сказал: „Иуду я видел. Он не придет. Не настаивайте”. Я-то понял и спрашиваю: „Он грубо тебе ответил? Скажи. Я старший и должен знать…” „О, нет! – отвечает. – Это не он грубо ответил, а его недуг. Пожалеть его надо…” Так давайте его пожалеем… В общем, мы здесь. И весьма рады, что… ⁶Вот и остальные…»

И в числе остальных – Иуда и Иаков Алфеевы со своей матерью и ученики из Назарета: Азер, Исмаил, Симон Алфеев и – редкий случай – даже Иосиф Алфеев. Они разгружают свои мешки. Нафанаил принес мёда, а Филипп – корзинку винограда: светлого, как волосы Ауреи. Петр, как и сыновья Зеведеевы, – соленой рыбы. Матфей, в чьем доме не хозяйствуют женщины, а потому и нет никаких лакомств, принес наполненный землей кувшин с тонким черенком внутри, который, судя по листьям, я бы определила как лимон или апельсин, или какое-то другое цитрусовое растение, и поясняет: «Редкость… Ею может обладать лишь тот, кто бывал в Кирене, а я знаком с одним человеком, который жил в Кирене. Когда-то он был сборщиком податей, как и я, а теперь на покое и поселился в Иппо. Я сходил и выпросил у него это деревце, поскольку после новолуния его уже нужно высаживать. Плоды у него хорошие, красивые, а цветок имеет нежный аромат и похож на восковую звезду, что напоминает о Твоем имени… Вот», – и он преподносит растение Марии.

«Сколько же ты мучился с этой тяжестью, Матфей! Я тебе благодарна. Мой садик вашими стараниями делается всё краше и краше. Камфора от Порфирии, розы от Иоанны, твое редкое растение, Матфей, другие цветущие растения, принесенные Иудой из Кериота… Сколько всего красивого! Как вы все добры к Матери Иисуса!»

Апостолы растроганы, лишь переглядываются между собой, когда Мария упоминает Иуду.

⁷«Да. Они Тебя любят. Но и мы тоже любим Тебя», – серьезно и важно произносит Иосиф Алфеев.

«Конечно! Вы ведь родные Мне сыновья Алфея, Моего родственника, и Марии, которая так добра. И любите Меня. Но это естественно. Мы родственники… Эти же не нашей крови, и всё-таки они Мне как сыновья, как братья Иисуса, так преданно они Его любят и за Ним следуют…»

Иосиф понимает намек и откашливается, подыскивая слова… Находит их и говорит: «Да! Но если я пока еще не с ними, это лишь потому, что я думаю также и о последствиях для Него, для Тебя… и… и… Короче говоря, это и моя любовь, особенно к Тебе, бедная женщина, так как Ты слишком надолго остаешься одна. И я пришел сказать Иисусу, что я рад оттого, что Он вспомнил также и о нуждах Своей Матери и занялся делами, полезными здесь…» И, довольный своей ролью «главы» семейства и возможностью хвалить и давать наставления, он удостаивает Иисуса похвалы за все плотницкие, малярные и прочие труды, предпринятые Им за этот месяц: «Правильный поступок! Теперь видно, что у этой женщины есть сын! И я с удовольствием могу сказать, что снова обрел своего мудрого Иисуса, сына Иосифа. Молодец! Молодец!»

И «мудрый Иисус, сын Иосифа», премудрый Божественный Глагол, уничиженный во плоти, кроткий и смиренный, принимает эти похвалы от двоюродного брата Иосифа вперемешку с его… авторитетными советами с улыбкой, такой ласковой, что это усмиряет всякие неблаговременные ответные действия со стороны апостолов в защиту Иисуса.

Иосиф же, почувствовав к себе такое внимание, разойдясь, уже не может остановиться: «Хочу надеяться на то, что отныне Назарет больше не увидит зрелища покинутой бедной женщины и ее сына, который опрометчиво сходит с проторенной тропы, чтобы ходить путями, небезопасными по своим целям и последствиям. Я переговорю с моими друзьями, с главой синагоги… Мы Тебя простим… О! Назарет будет весьма счастлив вновь раскрыть Тебе свои объятья, как сыну, который возвращается. И снова станет примером добродетели для всех жителей. Завтра же я лично препровожу Тебя в синагогу и…»

⁸Иисус поднимает руку, устанавливая тишину, и спокойно, но весьма решительно произносит: «В синагогу Я, конечно, как всякий верующий, пойду, как ходил туда в остальные субботы. Но тебе нет необходимости Меня защищать. Поскольку после заката Я отправлюсь, чтобы вернуться к Своему благовестию, в чём заключается Мой долг послушания Всевышнему».

Для Иосифа это настоящее, крайнее посрамление!.. Всё его добродушие рассыпается в прах, и его враждебная непримиримость вновь выступает наружу: «Хорошо. Только не ищи меня в трудную минуту. Я свой долг исполнил, и Твои беды на меня не обрушатся. Прощай. Я тут лишний, поскольку я не могу понять вас, а вы не можете понять меня. Я ухожу без обиды, но я сильно огорчен… Храни Тебя Господь, как Он хранит всех… простецов и неполноценных… Прощай, Мария! Наберись мужества, бедная мать!»

«Прощай, Иосиф. Но это не из-за Него, а из-за тебя Мне надо набраться мужества. Ведь это ты уклонился от Божьего пути и причиняешь Мне боль», – миролюбиво, но твердо произносит Мария.

«Ты глупец, вот ты кто! И если бы ты не был главой дома, я б тебя выпорола, порождение моей крови, но не моего духа…» – голосит Мария Алфеева.

И наговорила бы еще, но Мария умоляет ее: «Молчи! Ради Моей любви».

«Я замолчу. Но посудите сами: обязана ли я терпеть среди своих детей такого выродка?..»

«Выродок», тем временем, успевает уйти, тогда как добрая Мария Алфеева вываливает всё, что накопилось, про этого упрямого сына. В конце она дает волю слезам и среди рыданий высказывает свою главную боль: «И его не будет со мной там, на Небе, не будет! Я увижу его в муках! О! Иисус! Сотвори Ты это чудо!»

«Обязательно, Мария! Обязательно. Не плачь! Придет и его час! Может быть, одиннадцатый, но придет. Уверяю тебя. Не плачь… – успокаивает ее Иисус… А когда слезы ее утихают, обращается к апостолам и ученикам: – Идите к оливковой роще. Пока женщины приготовят свои вещи, мы с вами поговорим».