22 мая 1946.

¹Сейчас вечер самой субботы, и жизнь возобновляется после субботнего покоя. Здесь, в Назаретском домике, это происходит в виде приготовления к отбытию. Укладываются вещи, одежда набивается в сумки, завязки на сумках туго затягиваются, осматриваются сандалии: надёжны ли их кожаные ремешки и застеж­ки, осликов поят и кормят возле ограды садика… Прощания, иногда – среди улыбок и благословений – слезы, обещания скоро свидеться… И неожиданный подарок Марии от Фомы: застежка, мы бы сказали: булавка, чтобы держать одежду собранной на шее, сделанная из трех легких, воздушных, изысканных веточек ландыша, обрамленных двумя изготовленными из металла листиками, чье сходство с настоящими выдает руку мастера.

«Я знаю, Мать, Ты не будешь ее носить, но всё равно прими ее. У меня появилось желание сделать это для Тебя с тех пор, как однажды мой Господь, говоря о Тебе, сравнил Тебя с лилиями долин…^[1] Я ничего не сделал для Твоего дома… но сделал это для Тебя, чтобы похвала Твоего Сына была выражена в символе, ибо Твои заслуги больше, чем у любой другой женщины. И если я не смог передать в металле нежность живой веточки и аромат цветка, то пусть моя искренняя, почтительная любовь к Тебе придаст ему нежность ласки и наполнит ароматом моего благоговения пред Тобой, Матерью моего Господа».

[1] В 412.2–3, откуда мы узнаём, что лилия долин – это ландыш.

«О, Фома! Это правда: Я не ношу украшений, считая их вещами ненужными. Но это не такое. Это любовь Моего Иисуса и Его апостола, и оно Мне дорого. Буду смотреть на него каждый день и думать о добром Фоме, который так сильно любит своего Учителя, что держит в памяти не только Его Учение, но даже самые простые Его слова о самых простых предметах и самых скромных, незначительных людях. Спасибо, Фома. Не за ценность ее, а за твою любовь спасибо!»

Все восхищаются его безупречной работой, и ²совершенно счастливый Фома достает вещицу поменьше: три веточки жасмина с крошечной листвой, прикрепленных к тонкому обручу, и вручает ее Аурее. «Так как ты не льстилась, чтобы ее заиметь, так как ты находилась здесь во время цветения жасмина, и для того, чтобы эти звездочки напоминали тебе о нашей Звезде. Но смотри! Ты должна облагоухать эти цветы своими добродетелями и сама быть цветком: белоснежным, красивым, чистым, чей аромат возносится к Небу. Если не будешь так поступать, мне придется взять эту заколку обратно. Ну, не плачь… всё ведь проходит… и… и скоро мы вернемся к Марии, или Она сама к нам придет… и…»

Но, видя безостановочные слезы Ауреи, Фома чувствует, что лучше не продолжать, и удрученно выходит, делясь с Петром: «Если б я предвидел, что… это заставит ее опять плакать, я бы ей ничего не дарил… Я же сделал эту заколку, как раз чтобы утешить ее в этот час… Не угадал…»

³И Петр в минутном замешательстве забывается и говорит: «Да во время прощаний всегда так… Видел бы тогда Синтику…» Он спохватывается, пытаясь поправиться, становится пунцовым… но слово уже сказано…

Фома с пониманием добродушно обнимает его за шею и говорит: «Не расстраивайся, Симон. Я умею молчать и понимаю, почему молчали вы… Из-за Иуды Симонова… Я тебе клянусь Богом наших отцов, что узнанное мною невольно будет забыто. Не переживай, Симон!»

«Дело в том, что этого не хотел Учитель…»

«И несомненно имел на это все основания. Я не обижаюсь по этому поводу».

«Знаю. Но что Он скажет?..»

«Ничего, потому что ничего не узнает. Положись на меня».

«О, нет! С Учителем я не хитрю. Я ошибся и заслуживаю упрека, причем сию минуту. Если я не признаюсь Ему в своем прегрешении, то не найду покоя. Фома, будь добр, иди позови Его… Я пойду в мастерскую. Иди и возвращайся вместе с Ним. Я слишком волнуюсь, и остальные могут это заметить».

Фома глядит на него с сочувственным восхищением и снова возвращается в дом позвать Иисуса: «Учитель, пойди на минутку. Мне надо Тебе кое-что сказать».

Иисус, прощавшийся с Марией Алфеевой, сразу же идет за ним. «Чего ты хочешь?» – спрашивает Он, идя рядом с ним.

«Я ничего. Это Симону надо с Тобой поговорить. Вот он…»

«Симон, что с тобой? Почему ты так взволнован?»

Петр бросается в ноги Иисусу со стоном: «Я согрешил! Отпусти мне грех!»

«Согрешил? В чём? Ты же был там с нами: веселый и спокойный…»

«Ах, Учитель, я проявил непослушание Тебе. Сказал Фоме о Синтике… Меня смутили эти слезы, а его еще больше: он думал, что только усилил их. Чтобы его утешить, я сказал: „Во время прощаний всегда так… Видел бы ты Синтику…”, и он понял!..» Петр поднимает расстроенное лицо и смотрит прямо-таки униженно и безутешно.

«Слава Богу, Симон! Я думал, ты совершил что-то гораздо более серьезное. Но твоя искренность изгладит и это. Ты говорил без злого умысла, говорил со своим товарищем. Фома – человек хороший и не проговорится…»

«Действительно, он мне в этом поклялся… Но видишь ли? Я теперь и сам боюсь, что я слишком глуп и не умею хранить тайну».

«Ты хранил ее до сих пор».

«Да. Ну подумай! Филиппу и Нафанаилу ни слова! А тут…»

«Давай, вставай! Человек всегда несовершенен. Но когда он поступает без злого умысла, он не согрешает. Будь внимателен, но не надо больше расстраиваться. У твоего Иисуса для тебя только поцелуй. Фома, иди сюда».

Фома подбегает. «Ты, наверное, понял причины этого молчания».

«Да, Учитель. И поклялся соблюдать его со своей стороны, насколько это в моих силах. Я уже сказал об этом Симону…»

«Глупому Симону», – вздыхает Петр.

«Нет, дружище. Своей кротостью и совершенной искренностью ты показал мне пример. Ты преподал мне серьезный урок, и я буду об этом помнить. Я не смогу его обнародовать, из осторожности, и это меня огорчает, поскольку мало кто из нас обладает и мог бы обладать такой праведностью, какой обладаешь ты… ⁴Однако нас зовут! Идемте».

В самом деле, многие уже на улице, а три женщины – Ноеминь, Мирта и Аурея – верхом на осликах. Мария вместе с золовкой – около Ауреи, они еще раз целуют ее, а когда видят, что подходит Иисус, целуют обеих соучениц и напоследок прощаются с Иисусом, который благословляет их прежде, чем пуститься в путь…

Мария и Мария Клеопова возвращаются в дом… В дом, где напоминанием о том, чтó там совсем недавно происходило, остаются сдвинутые стулья и разбросанная повсюду посуда… беспорядок, сопутствующий отъезду…

Мария безотчетно гладит небольшой ткацкий станок, на котором обучала Аурею работать … Ее глаза блестят от сдерживаемых слез.

«Ты переживаешь, Мария! – говорит Ей Мария Клеопова, плача и не пытаясь сдержать слез. – Ты к ней привязалась!.. Они приходят сюда… потом уходят… а мы переживаем…»

«Наша доля учениц. Ты же слышала, чтó говорил сегодня Иисус: „То же самое ждет вас в будущем. Видя во всех созданиях родственные души, вы будете гостеприимны, в высшем смысле гостеприимны, ощущая самих себя странницами, принимающими других как странников. Будете оказывать помощь, давать утешение, совет, а потом отпускать своих братьев, чтобы те шли куда им предназначено, не удерживая их ревнивой любовью, уверенные, что встретитесь с ними по ту сторону смерти. Настанут гонения, и многие покинут вас и пойдут на мученичество. Не будьте малодушны и не призывайте к малодушию. Оставайтесь в молитве в своих пустых домах, чтобы поддержать храбрость мучеников, будьте безмятежными, чтобы укрепить самых слабых, стойкими и готовыми подражать подвижникам. Отны­не привыкайте к разлукам, к подвигам, к служению братской любви…” И мы это делаем. Переживая… конечно! Мы создания из плоти… Однако наш дух радуется своей духовной радостью, которая состоит в исполнении воли Господа и в содействии Его славе. Кроме того… Я Мать всех… и не должна быть матерью кого-то одного. И как мать Я всецело не принадлежу даже Иисусу… Сама видишь, как Я отпускаю Его и не удерживаю… Мне бы хотелось быть с Ним, это так. Но Он считает, что Я должна оставаться здесь, пока Он сам не скажет: „Приходи”. И Я остаюсь. Его передышки здесь – это Мои мамины радости. Мои путешествия с Ним – радости для Меня как для ученицы. Моё одиночество здесь – это Моя радость верующего человека, который творит волю своего Господа».

«Господа, что приходится Тебе Сыном, Мария…»

«Да. Но для Меня Он всегда – Господь… ⁵Ты останешься со Мной, Мария?»

«Да, если Ты мне позволишь… Мой дом без моих сыновей в первые часы такой грустный!.. Завтра будет уже по-другому… К тому же, в этот раз мне пришлось бы плакать еще сильнее…»

«Почему, Мария?»

«Потому что я со вчерашнего дня наполнена слезами… Просто ёмкость для воды… Ёмкость в сезон дождей».

«Но почему же, милая?»

«Из-за Иосифа… вчера… О! Я не знаю, идти ли мне к нему с горьким упрёком, поскольку он, в конце концов, мой сын – ведь его выносила эта утроба и его выкормили эти сосцы, и никакое первородство не выше матери… или же больше, никогда больше не разговаривать с этим родившимся у меня исчадием, что оскорбляет моего Иисуса и Тебя, и…»

«Ты не сделаешь ничего из этого. Ты всегда будешь для него „мамой”. Мамой, которая сострадает своему упрямому, больному, сбившемуся с пути сыну, усмиряет его своей добротой и терпением и молитвой приводит его к Богу… Ну же, не плачь!.. Идем лучше со Мной. Помолимся в Моей комнате о нем, о тех, кто в пути, о девочке, чтобы она поменьше страдала и росла святой… Идем, идем, Моя Мария!» – и Она уводит ее с Собой…

⁶Тем временем путешественники идут своим путем на юго-запад. Впереди женщины на осликах: те, хорошо покушав и отдохнув, весело семенят, вынуждая почти бегом идти Марциама и Авеля, предусмотрительно шествующих по обеим сторонам от Ауреи, впервые сидящей в седле. И это, хотя и утомительно, но помогает отвлечь девушку от разлуки с Марией. Чтобы дать двум юношам перевести дыхание, Мирта периодически приказывает своему ослику остановиться и не возобновляет движения до тех пор, пока их не догоняет группа апостолов. И во время таких остановок, уже не отвлекаясь на перипетии верховой езды, Аурея снова начинает грустить…

Марциам, наученный опытом невзгод своего сиротства, сам взятый из милости приемной матерью после того, как познакомился с Марией, утешает ее, говоря ей, что потом к приемной матери привязываются «прямо как будто это наша мама», и рассказывает о своих собственных впечатлениях и о том, как Мария и Матфий счастливы с Иоанной, а Анастасика – с Элизой.

Аурея слушает эти повествования; когда же Марциам заканчивает словами: «Поверь, все ученицы хорошие, и Иисус знает, кому доверить нас, бедненьких», а Авель подчеркивает: «Ты не долж­на чуждаться моей мамы, она ведь так счастлива тебя принять и столько молилась в эти дни, чтобы Бог отдал тебя ей», – Аурея говорит: «Верю. И люблю ее… Но Мария есть Мария… и вы должны мне посочувствовать…»

«Да. Но нам жаль видеть, как ты грустишь…»

«О! ну я уже не так грущу, как в доме римлянина и в первые часы после своего избавления… Просто я… растеряна… Многие годы я не получала никакой ласки… Лишь Мария мне ее вернула после стольких лет, проведенных у хозяев…»

441.7

«Душа моя! Я здесь как раз для этого! Я буду для тебя второй Марией. Иди сюда, поближе… Была б ты поменьше, я посадила бы тебя с собой в седло, как делала со своим Авелем, когда он был маленьким… Но ты уже женщина… – говорит Мирта, придвигаясь и беря ее за руку. – Ты моя маленькая женщина, и я обучу тебя многим вещам, а когда Авель отправится далеко, проповедовать, мы с тобой будем принимать странников, как говорит наш Господь, и сделаем во Имя Его много хорошего. Ты молодая, и будешь мне помогать…»

⁷«Вы посмотрите, какое зарево вон там, за тем пригорком!» – восклицает догнавший их Иаков Зеведеев.

«Лес горит?»

«Или какое-то селенье?»

«Бежим посмотрим…»

Никто уже не чувствует усталости, поскольку любопытство пересиливает всё остальное. Иисус снисходительно следует за ними, свернув с дороги на какую-то тропинку, что поднимается на небольшой холм. Вскоре они достигают вершины…

Горит не лес и не селенье, а широкая ложбина между двумя возвышенностями, вся заросшая вереском. Высыхающие летом заросли вереска вспыхнули, видимо, от какой-нибудь искры, не замеченной лесорубами, трудившимися выше на заготовке деревьев, и теперь пылают: ковер из невысокого, но яркого пламени, что перемещается в поисках новых зарослей, истребив их в том месте, где оно занялось вначале. Лесорубы пытаются сбить пламя встречным огнем. Но безрезультатно. Их мало, и когда они заняты одной стороной, огонь распространяется с другой.

«Если он доберется до леса, будет беда. Там смолистые деревья», – изрекает Филипп.

⁸Иисус, скрестив руки, стоит на краю пригорка, смотрит и задумчиво улыбается…

Контраст между белым светом луны на востоке и красным отсветом пламени на западе ярок, и спины наблюдающих совершенно белы от лунного света, а их лица красны от огненного зарева. И пламя льется и льется, словно вода, которая выступает из берегов, поднимается и разливается… Пожар уже в нескольких метрах от леса и уже освещает сложенные с краю штабели дров, и всё более яркое зарево высвечивает домики маленького селения, расположенного на вершине того холма, на который взбирается огонь.

«Несчастные люди! Они потеряют всё!» – замечают некоторые. И смотрят на Иисуса, который молча улыбается…

Но затем… Вот Он простирает руки и возглашает: «Остановись! Угасни! Повелеваю».

И вдруг словно опрокидывается какой-то гигантский сосуд и тушит пламя – и огонь чудесным образом перестает гореть; яркий, подвижный танец языков пламени превращается в красноту раскаленных, но уже не горящих углей, затем красный цвет делается лиловым, пепельно-красным… отдельные сполохи еще змеятся среди пепла… а затем остается лишь луна с ее серебристым светом, озаряющим лесные массивы.

В этом ясном свете видно, как лесорубы собираются вместе, жестикулируя, оглядываясь вокруг, глядя вверх… ища ангела, сотворившего это чудо…

«Спустимся вниз. Я потружусь над этими душами, используя неожиданный повод, который они Мне предоставили, и мы переночуем в их селеньице, а не в городе. Отправимся на рассвете. Место для женщин у них найдется. А нам довольно леса», – говорит Иисус и быстро спускается в сопровождении остальных.

«Но почему Ты так улыбался? Ты казался счастливым!» – спрашивает Петр.

«Ты это поймешь из Моих слов».

⁹Они уже там, где пустошь превратилась в пепелище, еще теплое и скрипящее под их сандалиями. Они пересекают его и когда доходят до середины, где луна светит вовсю, их замечают лесорубы.

«О! Я же говорил! Только Он мог это сделать! Давайте скорее Его почтим», – кричит один лесоруб и совершает поклонение, повергаясь в пепел к ногам Иисуса.

«Из чего ты заключаешь, что Я был на это способен?»

«Из того, что один лишь Мессия может такое».

«А откуда ты знаешь, что Я и есть Мессия? Может, ты знаком со Мной?»

«Нет. Но только Благой, любящий бедняков, способен проявить жалость, и только Божий Святой способен приказать огню, чтобы тот послушался. Благословение Всевышнему, что Он послал нам Своего Мессию! И Мессии, что пришел вовремя, чтобы спасти наши дома!»

«Вам следовало бы больше беспокоиться о спасении своих душ».

«Они спасаются тем, что верят в Тебя и стараются делать то, что Ты учишь. Но Ты же понимаешь, Господь, если мы лишимся всего, наше горе может обессилить наши слабые души… и привести нас к сомнению в Провидении».

«Кто же вам рассказал обо Мне?»

«Твои ученики… Вот наши семьи… Мы послали человека их разбудить, опасаясь, что загорится весь холм… Идите сюда… Затем отправили еще одного – сказать, что произошло чудо и чтобы они приходили посмотреть. Вот они, Господь. Это мое семейство. То – Иакова, это – семейство Иоанафана, это – Марка, это – моего брата Товии, это – моего зятя Мелхии, это – Филиппа, а это – Елеазара. А другие – это семьи пастухов, которые сейчас на высокогорных пастбищах…»

Это группа из человек двухсот пятидесяти, не более, включая самых маленьких – еще грудничков или только что отнятых от груди, что хнычут полусонные или же спят, не ведая о миновавшей опасности.

«Мир всем вам. Ангел Божий спас вас. Давайте вместе восхвалим Господа».

«Это Ты спас нас! Ты всегда там, где в Тебя верят!» – говорят многие женщины… А мужчины важно кивают.

«Да. ¹⁰Где есть вера в Меня, там и Провидение. Однако, как в духовных делах, так и в материальных нужно действовать с неизменной осторожностью. Что вызвало возгорание сушняка? Вероятно, искра, вылетевшая из ваших костров, или же веточка, которую один из мальчишек захотел зажечь, чтобы для развлечения помахать ею и со свойственным его возрасту легкомыслием бросить вниз. И правда, огненная стрела, рассекающая воздух в сумерках, смотрится красиво. Но поглядите, к чему может привести неосторожность! К серьезным несчастьям. Одной искры или одной веточки, упавшей на сухой вереск, было достаточно, чтобы зажечь целую долину, и если бы Предвечный не послал Меня, то весь этот лес превратился бы в пекло, и его огонь поглотил бы ваше имущество и ваши жизни.

Так и с духовными вещами. Необходимо постоянно быть внимательными и проявлять осторожность, дабы какая-нибудь горящая стрела, какая-нибудь искра, незаметно притаившись в вашем сердце, не попалила вашу веру и не уничтожила бы ее в пожаре, желанном для тех, кто Меня ненавидит, и подстроенном, чтобы лишить Меня верующих. Здесь вовремя остановленный огонь обратился из пагубы в благодеяние, уничтожив бесполезную пустошь, брошенную вами зарастать в долине, и этим уничтожением и удобрением в виде золы подготовив для вас почву, которую, если вам будет угодно, вы сможете сделать плодородной с помощью полезных культур. Но с сердцами совершенно иначе! И когда всё благое в вас окажется уничтоженным, там уже ничто не сможет вырасти, кроме колючих зарослей – прибежища для бесов.

Помните об этом и остерегайтесь нашептываний Моих врагов, которые, словно адские искры, будут попадать в ваши сердца. Будьте тогда готовы к ответному огню. Каков же этот ответный огонь? Это всё более сильная вера и непоколебимая воля быть Божьими. Значит принадлежать Его святому Огню. Ведь огонь не пожирает огонь. Так что если вы будете огнем любви к истинному Богу, огонь ненависти к Богу не сможет вам навредить. Этот Огонь любви одолевает всякий другой огонь. Мое Учение – это любовь, и кто принимает его, тот входит в Огонь Милосердия и уже не может претерпеть мучения от дьявольского пламени.

¹¹Когда Я глядел с высоты того холма, как пылает сушняк, и больше слышал, как ваши души обращаются к своему Господу Богу, чем видел ваши действия, направленные на тушение пламени, Я улыбался. И один Мой апостол сказал Мне: „Почему Ты улыбаешься?“ Я пообещал ему: „Скажу тебе, когда буду говорить со спасенными“. Я сделаю это. Улыбался Я, думая о том, что подобно этому пламени, расползавшемуся по вереску в долине, которое вы тщетно пытались угасить своими усилиями, Мое Учение так же будет распространяться в мире, тщетно гонимое теми, кто не хочет Света. И настанет свет. И настанет очищение. И настанет оздоровление. Сколько змеёнышей погибло на этом пепелище, а с ними и других вредных существ! Вы сами побаивались этой долины, поскольку в ней водилось слишком много гадюк. Так вот, ни одна из них не выжила. Вот так и этот мир избавится от множества ересей, от множества грехов, от множества бед, когда узнает Меня и будет очищен огнем Моего Учения. Очищен и избавлен от ненужной растительности, став готовым к засеванию, наполненным святыми плодами.

Вот почему Я улыбался… Видел в наступающем огне символ распространения Моего Учения в этом мире… Потом любовь к ближнему, которую никогда не следует отделять от любви ко Господу, вновь обратила Мои мысли к вашим нуждам. И Я перевел Свой мысленный взор с созерцания Божьих интересов вниз, на созерцание интересов Моих братьев, и остановил огонь, дабы вы в своем ликовании восхвалили Господа. Итак, вы видите, что Моя мысль вознеслась к Богу, спустилась оттуда, став еще более могущественной, поскольку уподобление Богу всегда усиливает наши возможности, а потом снова – вместе с вашими – вознеслась к Богу. Таким образом, благодаря любви, Я соблюл одновременно интересы Отца и Моих братьев. Поступайте и вы так же в своей будущей жизни.

¹²А сейчас Я попрошу вас приютить на ночлег этих женщин. Луна заходит, а пожар замедлил наше путешествие. Поэтому мы не можем идти до ближайшего города».

«Заходи! Заходите к нам! Есть место для всех. Мы сами могли остаться без крова! Наши дома – в вашем распоряжении. Они бедняцкие, но опрятные. Заходите! Заходите и будьте благословенны», – кричат все.

И они медленно взбираются по довольно крутому склону до самого селеньица, чудесно избежавшего гибели, и потом каждый исчезает вместе с тем, кто его приютил…