23 мая 1946.

¹Восток едва начинает розоветь, и только-только начинает светать, когда Иуда из Кериота стучится в дверь маленького дома в Назарете.

На улице лишь несколько крестьян, точнее сказать, мелких Назаретских землевладельцев, направляющихся с рабочими инструментами на свои виноградники или в свои оливковые рощи. Они удивленно смотрят на человека, который в такой ранний час стучится в дом Марии, и тихо переговариваются между собой.

«Это какой-то ученик, – говорит один, реагируя на замечание другого, – наверно, ищет Иисуса, сына Иосифа».

«Но напрасно. Он ушел вчера вечером, я сам видел. Сейчас пойду скажу ему…» – говорит еще один.

«Оставь! Это Иуда из Кериота. Не нравится мне этот человек. Возможно, мы очень несправедливы к Иисусу и поступаем нехорошо. Но он, вон тот, в прошлом году повел себя тут у нас очень плохо… Возможно, мы бы и обратились… Если б не он…»

«Что? Что? Откуда ты его знаешь?»

«Я присутствовал как-то вечером в доме главы синагоги и, глупец, сразу всему поверил… Но теперь… Хватит! Думаю, я нагрешил».

«Может, он тоже понял, что нагрешил, и…»

Они удаляются, и я их уже не слышу.

²Иуда опять стучится в маленькую дверь, к которой он прильнул, прижавшись лицом к ее древесине, словно чтобы его не заметили и не узнали. Но дверца остается запертой. Иуда, выразив жестом досаду, отступает, идет по тропинке, примыкающей к садику, и заходит за дом. Заглядывает через изгородь в тихий садик, который оживляют только голуби.

Иуда думает, что делать, разговаривая сам с собой: «Неужели Она тоже ушла? Однако… я бы Ее увидел… К тому же… Нет! Вчера вечером я слышал Ее голос. Может, пошла спать к золов­ке… Ух! Раздражает, как пчела на лице, она ведь тоже придет, а я хочу поговорить с Ней наедине, а не в присутствии этой старухи. Она остра на язык и будет мне делать замечания. А мне не нужны замечания. И хитра, как все старые женщины из народа. Она ж не примет моих извинений всерьёз, да еще укажет на это своей несмышленой, как голубка, Невестке… Эту-то я уверен, что… обведу вокруг пальца. Она несообразительна, как овца… А я должен загладить то, что приключилось в Тивериаде. Потому что если Она заговорит… Проговорилась ли Она или промолчала? Если проговорилась… поправить дело будет сложнее… Да нет, вряд ли проговорилась… Она путает добродетель с глупостью. Что Мать, что Сын… А другие работают, пока Они спят. В конце концов, они правы. Зачем их игнорировать, если они, кажется, хотят… Чего же они всё-таки хотят?.. У меня в голове такая путаница… Надо прекращать пить и… Ну да! Но деньги искушают, а я как жеребец, которого слишком долго держали взаперти. Два года, подумать! Даже больше! Два года сплошных воздержаний… А между тем…Что говорил позавчера Хелкия?  Хе, он меня плохому не научит! Точно! Всё дозволено, лишь бы Иисуса удалось утвердить на троне. А если Он не захочет? Однако мне, конечно, надо иметь в виду, что если мы не победим, нас всех ждет участь последователей Теоды или Иуды Галилеянина…^[1] Может, мне было бы лучше отойти от них, потому что… я ведь не знаю, хорошо ли то, чего они хотят. Я мало им доверяю… Слишком сильно они изменились с некоторых пор… Я не хотел бы… Кошмар! Я – в качестве средства навредить Иисусу? Нет. Я разойдусь с ними. В то же время это горько: мечтать о царстве и опять стать – чем?.. Ничтожеством… Но лучше ничтожеством, чем… Он всё время говорит: „тот, кто совершит этот великий грех”. Эй?! Неужели это буду я, а? Я? Я? Скорей я утоплюсь в озере… Исчезну. Лучше мне исчезнуть. Отправлюсь к моей матери, попрошу денег, не могу же я просить у членов Синедриона денег на то, чтобы скрыться. Они… помогли, поскольку надеются, что я сам помогу им выйти из неопределенности. Как только Иисус станет царем, у нас будет всё в порядке. Толпа за нас… Ирод… кто будет о нем беспокоиться? Римляне – нет, народ – тоже нет. Его ненавидят все! И… и… Правда, Иисус способен отречься, едва лишь Его провозгласят царем. О! ладно! Раз уж Елеазар сын Анны уверяет меня, что его отец готов венчать Его на царство!.. После Он уже не сможет избавиться от этого священного статуса. В сущности… я поступаю, как тот неверный управляющий из Его притчи… Прибегаю к помощи друзей ради себя – это правда, но и ради Него тоже. А значит, употребляю эти сомнительные средства на службу… И всё-таки нет! Я должен еще раз попытаться Его убедить. Я не уверен, что поступаю правильно, прибегая к этой уловке… и… О, если б я мог Его убедить! Ведь это было бы так здорово! Очень… Да, это наилучшее решение: всё откровенно рассказать Учителю. Упросить Его… Лишь бы Мария не успела рассказать Ему про Тивериаду… Про что я думал сказать Марии?.. А! Вот: про отповедь со стороны римлянок. Будь проклята та женщина! Если бы я не пошел к ней, то не встретился бы в тот вечер с Марией! Но кто мог вообразить, что Мария окажется в Тивериаде? Подумать только: я же не выходил целый день накануне субботы и в саму субботу, и в следующий день, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из апостолов… Глупец! Глупец! Не мог пойти в Иппо или в Гергесу поискать себе женщину? Нет! Именно там! В Тивериаде, через которую обязательно пройдут те, кто идет сюда из Капернаума… Но всё дело в тех римлянках… Я-то надеялся… Нет, именно это я должен сказать в свое оправдание, хотя это и не правда. Себя-то мне в этом убеждать не нужно, я-то знаю, зачем туда пошел: чтобы пересечься с влиятельными людьми Израиля и чтобы развлечься, учитывая, что я при деньгах… Однако… как быстро тают эти деньги… Скоро у меня их больше не останется… Ай-ай! Наплету какую-нибудь басню Хелкии и его сообщникам, и мне еще подкинут…»

[1] Тéода (или Тéуда) уже упоминался в 73.5, как и Иуда Галилеянин. Об их участи говорит Гамалиил в Деян. 5:36–37.

³«О, Иуда! Ты что, не в себе? Я уже какое-то время гляжу на тебя с верхушки оливы. Ты жестикулируешь, разговариваешь сам с собой… Тебе напекло голову солнце Таммуза?»^[2] – кричит Алфей сын Сары, показываясь в развилине ветвей гигантской оливы, растущей метрах в тридцати от места, где стоит Иуда.

[2] Таммуз – летний месяц (у МВ – Тануз).

Иуда вздрагивает, озирается вокруг, замечает его и бормочет: «Да чтобы ты сдох! Проклятое шпионское селение!» Однако с любезной улыбкой кричит: «Нет. Я тревожусь, почему Мария не открывает… Может, Ей нездоровится? Я стучал-стучал!..»

«Мария? Стучи сколько угодно! Она у одной умирающей бедной старушки. Ее позвали, когда шла третья стража…»

«Но мне надо с Ней поговорить».

«Жди. Спущусь и пойду Ее предупрежу. А тебе это действительно нужно?»

«Да уж наверное! Я тут с самого рассвета».

Предупредительный Алфей слезает с дерева и спешно удаляется.

«Теперь и этот тоже меня увидел! И сейчас, конечно, вернется вместе с той, другой! Всё у меня не так!» – и он разражается серией ругательств в адрес Назарета, назаретян, Марии Алфеевой и даже по поводу человеколюбия Девы Марии к умирающей и самой этой умирающей…

⁴Он еще не закончил, как дверь, ведущая из столовой в садик, открывается, и на пороге появляется очень бледная и опечаленная Мария.

«Иуда!», «Мария!» – произносят они одновременно.

«Сейчас отворю тебе. Алфей сказал Мне только: „Иди домой. Там кое-кто хочет Тебя видеть”, – и Я прибежала, тем более что та бедная старушка больше во мне не нуждается. Ее страдания из-за скверного сына закончились…»

Пока Мария говорит, Иуда бежит по тропинке и снова оказывается с передней стороны дома… Мария отпирает.

«Мир тебе, Иуда из Кериота. Заходи».

«Мир Тебе, Мария».

Иуда несколько нерешителен. Мария кроткая, но серьезная.

«Я давно стучусь, с рассвета».

«Вчера вечером один сын заставил сердце матери надорвать­ся… И послали за Иисусом. Но Иисуса нет. И тебе тоже сообщаю: Иисуса нет. Ты пришел поздно».

«Я знаю, что Его нет».

«Откуда знаешь? Ты же только что прибыл…»

«Мать, с Тобой, так как Ты добра, я буду откровенен: я здесь со вчерашнего дня…»

«А почему ты не приходил? Твои товарищи только раз не были здесь в субботу…»

«А, знаю! Я ходил в Капернаум и не нашел их там».

«Не обманывай, Иуда. В Капернауме ты так и не побывал. Варфоломей всё время оставался там, но так с тобою и не увиделся. Варфоломей пришел только вчера. А ты вчера был здесь. И значит… Зачем ты обманываешь, Иуда? Разве не знаешь, что ложь – это первый шаг к воровству и убийству? Бедная Эсфирь в итоге умерла, убитая горем из-за поведения своего сына. А Самуил, ее сын, начал с того, что стал позором Назарета благодаря мелкой лжи, которая потом становилась всё больше… От нее перешел ко всему остальному. Неужели ты хочешь ему подражать: ты, апостол нашего Господа? Неужели хочешь заставить умирать от горя свою мать?»

Упрек высказан тихим голосом, неспеша. Но как сильно он действует! Иуда не знает, что возразить. Он резко садится, обхватив голову руками.

⁵Мария за ним наблюдает. Затем говорит: «И всё же? Зачем ты хотел Меня видеть? Пока Я поддерживала бедную Эсфирь, Я молилась о твоей матери… и о тебе… Поскольку вы – ты и она – вызываете у Меня жалость, и по двум разным причинам».

«Раз Ты меня жалеешь, прости меня».

«Я никогда не держала обиды».

«Как?.. Даже за… то утро в Тивериаде?.. Понимаешь? Это было оттого, что накануне вечером те римлянки повели себя со мной как с безумцем и как… с предателем Учителя. Да, признаю, я плохо поступил, что поговорил с Клавдией. Я ошибался на ее счет. Но я это делаю с благой целью. Я огорчил Учителя. Он сам мне об этом не говорил, но я знаю, что Он в курсе того моего разговора. Наверняка, Его уведомила Иоанна. А Иоанна никогда меня не выносила, и римлянки меня оскорбили… Чтобы забыться, я напился…»

Мария выражает Свое сочувствие с непроизвольной иронией и говорит: «В таком случае Иисус по причине всей той скорби, какую Он ежедневно ощущает, должен был бы каждую ночь быть пьяным…»

«Ты говорила Ему об этом?»

«Я не усиливаю горечь чаши Моего Сына известиями об очередных отступничествах, падениях, грехах и кознях… Я молчала и буду молчать».

Иуда падает на колени, пытаясь поцеловать Марии руку, но Она убирает ее – не грубо, но с весьма решительным намерением не позволять Себя целовать и до Себя дотрагиваться.

«Спасибо, Мать! Ты меня выручаешь. Для того я сюда и приходил… и еще, чтобы Ты облегчила мне подход к Учителю, во избежание упреков и стыда».

«Чтобы избежать этого, достаточно было пойти в Капернаум и прийти сюда вместе с остальными. Это было совсем просто».

«Это правда… Но остальные не очень-то добры, и они шпионили за мной, чтобы потом упрекнуть меня и обвинить».

«Не оскорбляй своих братьев, Иуда. Хватит грешить! Это ты шпионил здесь, в Назарете, в отечестве Христа, ты…»

Иуда перебивает Ее: «Когда? В прошлом году? Ну вот! Мои слова исказили! Но поверь, что я…»

«Я не знаю, чтó ты делал и говорил в прошлом году. А говорю о вчерашнем дне. Ты здесь со вчерашнего дня. Ты знаешь, что Иисус ушел. Значит, справлялся об этом. Но не в домах наших друзей: Азера, Исмаила, Алфея или брата Иуды и Иакова, и не у Марии Алфеевой, и не у тех немногих здешних, кто любит Иисуса. Поскольку, если бы ты поступил так, они бы пришли и сказали Мне. В доме Эсфири с рассвета, как она умерла, полным-полно женщин. Но ни одна о тебе не знала. Это были самые добрые среди женщин Назарета, те, что Меня любят и любят Иисуса, и стараются следовать Его Учению, несмотря на ненависть со стороны мужей, отцов и сыновей. Значит, ты справлялся у тех, что являются врагами Моего Иисуса. Как ты такое назовешь? Я этого делать не стану. Ты сам для себя должен это определить. Почему ты так поступил? Не хочу знать. ⁶Скажу тебе только вот что. Много мечей вонзят в Мое сердце, снова и снова будут безжалостно вонзать в него люди, причиняющие боль Моему Иисусу и ненавидящие Его. Но один из них будет твой, и его уже будет не извлечь. Потому что память о тебе, не желающем своего спасения, Иуда, о тебе, губящем себя, о тебе, внушающем Мне страх – страх не за Себя, а за твою душу – уже не уйдет из Моего сердца. Один меч в него вонзил праведный Симеон, когда подносил к сердцу Моего Младенца, Моего святого Ягненка… Второй… второй это ты… Остриё твоего меча уже изводит Мое сердце. Но ты еще не насытился той болью, какую доставляешь бедной женщине… и намереваешься вонзить до конца этот свой меч палача в сердце Той, что проявляла к тебе только любовь… Но глупо Мне рассчитывать на жалость с твоей стороны, раз у тебя ее нет даже по отношению к своей матери!.. Более того, это предсказано! Одним ударом ты пронзишь и Меня, и ее, о злополучный сын, которого не могут спасти молитвы двоих матерей!..»

Мария плачет, произнося эти слова, и Ее слезы не капают на темную голову Иуды, так как он остался там, где упал на колени, на некотором расстоянии от Марии… Их, эти святые слезы, впитывает мощеный пол… И эта сцена вызывает у меня в памяти Аглаю, на которую, наоборот, Мариины слезы капали, поскольку та в искреннем желании искупления прижималась к Марии^[3].

[3] См. 168.8.

⁷«Не можешь подобрать слов, Иуда? Неужели ты не в состоянии найти в себе силу для благой цели? Ох, Иуда! Иуда! Ну скажи Мне: разве ты доволен своей жизнью? Испытай себя, Иуда. Для начала будь простым и искренним с самим собой. А потом с Богом, чтобы пойти к Нему с твоим грузом камней, вынутых из твоего сердца, и сказать Ему: „Вот, я избавился от этих булыжников ради Тебя”».

«У меня не хватает… смелости исповедоваться Иисусу».

«Тебе не хватает для этого смирения».

«Это правда. Помоги мне Ты…»

«Ступай в Капернаум и жди Его со смирением…»

«Но Ты могла бы сама…»

«Всё, что Я смогу, это посоветовать сделать то, что Мой Сын и так всё время делает: проявить милосердие. Ведь не Я наставляю Иисуса, а Иисус наставляет Свою Ученицу».

«Ты Его Мать».

«Это касается Моего сердца. Но по праву именно Он является Моим Учителем. Не больше и не меньше, чем для всех остальных учениц».

«Ты – совершенная».

«А Он – Совершеннейший».

Иуда замолкает и думает. Затем спрашивает: «Куда пошел Учитель?»

«В Вифлеем Галилейский».

«А потом?»

«Не знаю».

«А сюда Он вернется?»

«Да».

«Когда?»

«Не знаю».

«Не хочешь мне этого говорить!»

«Я не могу говорить то, чего не знаю. Ты вот ходишь за Ним два года. Можешь ли ты утверждать, что у Него всегда есть какой-то определенный маршрут? Сколько раз желания людей вынуждали Его вносить в него изменения?»

«Это верно. ⁸Я пойду… В Капернаум».

«Слишком жаркое солнце, чтобы идти. Пережди. Ты такой же путешественник, как все остальные. А Он сказал Своим ученицам, что они должны заботиться о таких».

«Тебе неприятно мое присутствие…»

«Мне причиняет боль твое нежелание исцелиться! Только это… Снимай свой плащ… Где ты ночевал?»

«Я не ночевал. Ждал рассвета, чтобы застать Тебя одну».

«Значит, ты наверняка устал. В большой комнате есть подстилки, которыми пользовались Симон и Фома. Там тихо и пока еще свежо. Иди поспи, пока Я приготовлю тебе поесть».

Иуда, не возражая, уходит. А Мария, не отдохнув после своей бессонной ночи, идет на кухню – разжечь огонь, и на огород – принести овощей. А слезы продолжают беззвучно капать и капать: когда Она наклоняется над очагом разложить дрова или над грядками – собрать овощей, и когда споласкивает их в тазу и чистит… Слезы падают вместе со светлыми пшеничными зёрнышками и когда Она задает корм голубям, и на бельё, которое Она достает из чана и развешивает на солнце… Слезы Божьей Матери… Той, что была Непорочной, но не была избавлена от скорби и страдала больше любой другой женщины, будучи Соискупительницей…