3 июня 1946.

¹Иисус со Своими спутниками ненастным утром прибывает в Тивериаду. И делают они это с помощью короткого перехода из Тарихеи в Тивериаду на лодках при сильной качке на волнующемся озере, сероватом, как небо, по которому несутся тучи, не обещающие ничего хорошего.

Петр изучающе глядит на небо и на озеро и велит работникам убрать лодки в безопасное место: «Скоро такую музыку услышите! Не будь я Симон-рыбак, если вскоре потоки с неба и волны с озера не наделают бед. Никого там на озере?» – спрашивает он сам себя, всматриваясь в беспокойное Галилейское море. И видит, что оно безлюдно и по нему движутся лишь одни волны, становящиеся всё более высокими под куполом всё более угрожающего неба. Утешается тем, что озеро пустынно, заключая, что человеческих жертв оно не вызовет, и удовлетворенно следует за Учителем, шагающем на фоне настолько сильных порывов ветра, что люди, чьи одежды нещадно треплет ветер, с трудом передвигаются среди облаков пыли.

В Тивериаде, в той ее части, где обитает простой народ: семьи рыбаков или мелких тружеников, занятых на работах, имеющих отношение к рыбной ловле, – происходит оживленное движение с целью припрятать в домах то, что может быть повреждено бурей; кто-то спешит, нагруженный сетями или вёслами с лодок, уже перемещенных в безопасное место, а кто-то тащит в дом свои рабочие инструменты, и всё это – на фоне свистящего ветра, облаков пыли и хлопающих входных дверей. Другая Тивериада, та, что севернее, Тивериада тянущихся вдоль озера дворцов и красивых парков на изогнутой береговой линии, лениво спит. Лишь отдельные слуги или рабы (в зависимости от того, чьи это дома: израильтян или римлян) заняты тем, что снимают накрывавшие террасы пологи, убирают легкие прогулочные лодки и разбросанные по участкам стулья…

²Иисус, подойдя к этой части города, говорит Симону Зелоту и Своему двоюродному брату Иуде: «Сходите поспрашивайте привратника Иоанны, жены Хузы, не искал ли нас кто-нибудь из наших. Я подожду здесь».

«Хорошо. А что насчет Иоанны?»

«С ней увидимся позже. Идите и делайте то, что Я говорю».

Эти двое быстро уходят, а пока остальные ждут их возвращения, Иисус отправляет их кого куда – достать еды «для них и для женщин, потому что неправильно всё взваливать на семью ученика», – говорит Он. И, оставшись один, прислоняется к ограде какого-то сада, откуда доносится ураганный шум: настолько силён напор ветра, которому сопротивляются высокие деревья.

Иисус погружен в Себя и закутан в Свои одежды, плотно прижимая их плащом, натянув его на голову и закрепив наподобие капюшона, чтобы укрыться от ветра, который сдувает волосы прямо на глаза. И в таком виде: запылённый, с наполовину закрытым полами плаща лицом, прислонившийся к стене почти на углу, где дорога пересекается с красивой улицей, идущей от озера к центру города, – Он напоминает ждущего милостыни нищего. Некоторые, проходя мимо, смотрят на Него. Но, так как Он ничего не говорит и ничего не просит, стоя с опущенной головой, никто не останавливается с целью что-нибудь дать или что-то сказать. Буря тем временем усиливается, и шум озера становится всё более неистовым и заполняет своим рокотом весь город.

³Какой-то высокий человек, передвигаясь согнувшись, чтобы защититься от ветра, и тоже весь замотанный в плащ, который он крепко держит рукой на уровне шеи, выходит из внутренней на эту, прибрежную, улицу. Чтобы не столкнуться с вереницей осликов, принадлежащих зеленщикам, что, выгрузив на рынках овощи, возвращаются к своим огородам, он поднимает взгляд и замечает Иисуса (и я вижу, что этот молодой человек – Иуда из Кериота).

«О! Учитель! – говорит он, находясь по ту сторону от вереницы ослов. – Я как раз в поисках Тебя шел к Иоанне. Искал Тебя в Капернауме, но…» Последний осел прошел, и Иуда торопится присоединиться к Иисусу, заканчивая свою речь: «… но в Капернауме никого не было. Я подождал несколько дней, а потом вернулся сюда и целыми днями наведывался к Иосифу и к Иоанне, ища Тебя…»

Иисус смотрит на него Своим проникающим внутрь взглядом и останавливает этот словесный поток, произнося только: «Да пребудет с тобой мир».

«Верно! Я даже с Тобой не поздоровался! Да пребудет с Тобой мир, Учитель. Но у Тебя-то всегда есть этот мир!»

«А у тебя нет?»

«Я ведь человек, Учитель».

«Праведный человек пребывает в мире. Только виновный испытывает беспокойство. Ты относишься к таковым?»

«Я?.. Нет, нет, Учитель. Хотя… Конечно, говоря по правде, нахождение вдали от Тебя не доставляло мне радости… но это еще не значило лишиться мира. Это была тоска по Тебе по причине моей к Тебе привязанности… Мир же это что-то другое, не правда ли?..»

«Да, другое. Расставания не нарушают мира в сердце, если это сердце во время разлуки не допускает таких вещей, которые, как подсказывает ему совесть, могли бы огорчить любимого им человека, если бы тот о них узнал».

«Но отсутствующие не знают… Если только не найдется тот, кто им сообщит».

Иисус глядит на него и молчит.

⁴«Учитель, Ты один?» – спрашивает Иуда, пытаясь направить разговор на более обыденные темы.

«Жду тех, кого Я послал к Иоанне проведать, не пришла ли из Назарета Моя Мать».

«Твоя Мать? Ты позвал Свою Мать сюда?»

«Да. Побуду с Нею в Капернауме весь этот месяц, буду на лодке добираться до прибрежных селений, но каждый день возвращаться в Капернаум. Там наверняка много учеников…»

«Да… Много…» Говорливость Иуды куда-то подевалась. Он задумался…

«Ничего не хочешь Мне сказать, Иуда? Мы совсем одни… С тобой ничего не случилось за этот период разлуки, никакого события, по поводу которого ты чувствовал бы необходимость услышать слово Своего Иисуса?» – Иисус выражается мягко, словно помогая ученику сделать признание тем, что дает ему почувствовать всю Свою милосердную любовь.

«А Ты сам за мной ничего такого не знаешь, что нуждалось бы в Твоем слове? Если знаешь, тогда говори – я-то, по правде, не понимаю, чтó могло бы заслуживать этого слова. Человеку тяжело отыскивать свои грехи и недостатки и признаваться в них другому…»

«Я, беседующий с тобой, не какой-то другой человек, а…» 

«Нет, Ты Бог. Я знаю. Поэтому мне даже нет необходимости что-то говорить. Ты сам всё знаешь…»

«Я имел в виду, что Я не какой-то другой человек, а твой самый любящий друг. Я не говорю: твой Учитель, твой начальник, а говорю: твой друг…»

«Всё равно это одно и то же. И всё равно это неприятное выискивание чего-то, что сделано в прошлом, и признание в этом может привести к упрекам. А еще неприятнее, чем упреки, это упасть в глазах друга, причинив ему боль…»

⁵«В последнюю субботу, проведенную Мной в Назарете, Симон Петр нечаянно сказал одному товарищу кое-что, о чём надо было молчать. Это не было сознательным непослушанием, не было сплетней, не было чем-то, что способно навредить ближнему. Симон Петр сказал это от чистого сердца, и человеку серьезному, который, увидев, что оказался не по своей воле и не по воле Петра посвященным в какую-то тайну, поклялся, что не выдаст эту тайну другим. Симон мог успокоиться… Однако он не успокоился, пока не признался Мне в этом грехе. Сразу же… Бедный Симон! Он называл это грехом! Да если бы в сердцах Моих учеников были лишь грехи, подобные этому, и столько же, столько же смирения, столько же откровенности, столько же любви, сколько есть у Петра, о! – Я бы объявил Себя Учителем сонма святых!..»

«И этим Ты хочешь мне сказать, что Петр святой, а я нет. Это правда. Я не святой. Так прогони меня…»

«Ты несмиренный, Иуда. Тебя портит гордость. И ты всё еще не знаешь Меня…» – заканчивает Иисус очень печально.

Иуда чувствует эту боль и бормочет: «Прости меня, Учитель!»

«Непременно. Только будь хорошим, сын! Будь хорошим! Почему ты хочешь сам себе причинять вред?»

На ресницах у Иуды выступают слезы, не знаю – настоящие или притворные, он ныряет в объятья Иисуса и плачет у Него на плече.

Иисус же гладит его по голове и тихо приговаривает: «Бедный Иуда! Бедный, бедный Иуда: ходит искать на стороне себе успокоения и того, кто сумел бы его понять, а там этого не найти…»

«Да, это правда. Ты прав, Учитель. Покой здесь… В Твоих объятьях… Я жалок… Один Ты меня понимаешь и любишь… Один Ты… А я глупец… Прости меня, Учитель».

«Да, будь хорошим, будь смиренным. Если упадешь, приходи ко Мне, и Я тебя подниму. Если искушаешься, беги ко Мне. Я защищу тебя от тебя самого, от тех, кто тебя ненавидит, от всего… ⁶Ну, возьми себя в руки. Другие подходят».

«Один поцелуй, Учитель… Один поцелуй…»

И Иисус целует его… Иуда приходит в себя… Да, но полагаю, что при всём этом он никоим образом не исповедал свои грехи…

«Мы немного опоздали, потому что Иоанна уже встала, и привратник решил ее уведомить. Она придет сегодня в течение дня к Иосифу выразить Тебе свое почтение», – говорит Фаддей.

«К Иосифу? Если выпадет весь тот дождь, который обещает небо, то эти улицы превратятся в болото. Иоанна, конечно, не придет в ту лачугу, да по таким улицам. Лучше было бы нам самим к ней пойти…» – говорит Иуда, снова обретший в себе уверенность.

Ему Иисус не отвечает, а отвечает Своему двоюродному брату вопросом: «Никто из наших не искал нас у Иоанны?»

«Пока никто».

«Ладно. Пойдем к Иосифу. Остальные присоединятся…»

«Будь мы уверены, что наши матери на подходе, я бы отправился им навстречу…» – говорит Иуда Алфеев.

«Было бы неплохо. Но в Тивериаду идет не одна дорога. И они, возможно, пошли не по главной…»

«Это верно, Иисус… Идемте…»

⁷Они быстро уходят при вспышках молний на свинцовом небе и первых раскатах грома, сильно грохочущего в ущельях между холмами, что почти везде окружают озеро. Входят в бедный дом Иосифа, который в этой грозовой атмосфере кажется еще более бедным и мрачным. Светится в нем разве что лицо ученика и лица его домашних, счастливых принять в своем доме Учителя.

«Тебе не повезло, Господь, – извиняется лодочник. – С таким озером я не смог наловить рыбы и… у меня только овощи…»

«И твое доброе сердце. Но Я об этом позаботился. Сейчас придут наши товарищи со всем необходимым. Не утруждайся, женщина… Мы можем посидеть и на земле. Здесь так чисто. Ты искусная жена, Я знаю. И порядок, который Я здесь вижу, это подтверждает».

«О, моя супруга! Настоящая основательная женщина! Моя и наша радость», – провозглашает лодочник, умилившись от похвалы Господа, что спокойно усаживается на низкий бортик потушенного очага, чуть ли не на землю, взяв к Себе на колени мальчонку, который Его удивленно разглядывает.

С первым порывом ливня заходят те, что отлучались за покупками, и у порога отряхивают свои плащи и сандалии, чтобы не заносить в дом сырость и грязь. Происходит какое-то светопреставление из ударов грома, молний, ливня и ветра. Грохот озера выступает аккомпанементом к сольным партиям разрядов молний и завываний ветра.

«Благодать! Лето омывает свои перья и смягчает свой жар… После будет получше… Лишь бы не попортило виноградники… ⁸Можно мне пойти наверх взглянуть на озеро? Хочу посмотреть, какое у него настроение…»

«Сходи, сходи. Мой дом к твоим услугам», – отвечает ученик Петру.

И Петр в одной тунике блаженно выходит насладиться бурей, поднимается по внешней лесенке и остается на террасе, остужаясь и делясь своими суждениями с теми, кто внутри, словно бы он находился на палубе своей лодки и правил ею, отдавая команды.

Остальные сели тут и там на кухне, где едва могут разглядеть друг друга, поскольку дверь из-за хлещущего ливня приходится держать притворенной, и через щель внутрь попадает самая малость зеленоватого света, перебиваемого краткими слепящи­ми вспышками молний…

Возвращается Петр, промокший, как будто успел упасть в озеро, и выдает заключение: «Сейчас она у нас над головой. Уходит в сторону Самарии. Намочит их там…»

«Ты-то уже промок! С тебя льёт, как из родника», – замечает Фома.

«Да, но я себя прекрасно чувствую после такой жары».

«Проходи в середину. Таким промокшим стоять у двери вредно для здоровья», – советует Варфоломей.

«Не-ет! Я древесина выдержанная… Я еще не умел выговорить слово „отец”, а уже начал привыкать к сырости. Ах, как же легко дышится!.. Правда… дорога… превратилась в реку… Видали бы вы озеро! Оно всех цветов и бурлит, как кастрюля. Даже непонятно, куда движутся волны. Бурлят на одном месте… Однако нужда в этом была…»

«Да, нужда была. Эти стены так накалялись на солнце, что уже не остывали. ⁹На моей лозе листья свернулись и покрылись пылью… Я ее поливал у корня… но куда там!.. Что сделает капля воды, когда всё остальное горит огнем?» – говорит Иосиф.

«Больше принесет вреда, чем пользы, – изрекает Варфоломей. – Растениям необходима вода с неба, ведь листья тоже пьют, да?! Как будто бы нет, но это так. Корни, корни! Это всё хорошо. Но листья тоже для чего-то нужны и имеют свои права…»

«Тебе не кажется, Учитель, что Варфоломей предлагает тему для красивой притчи?» – говорит Зелот, побуждая Иисуса взять слово.

Однако Иисус, убаюкивая боящегося грозы мальчонку, притчи не рассказывает, а вместо того, согласившись, говорит: «Ну а сам бы ты как ее выстроил?»

«Наверняка неумело, Учитель. Я ведь не Ты…»

«Расскажи, как умеешь. Для проповеди вам очень пригодятся притчи. Привыкайте. Я слушаю тебя, Симон…»

«О!.. Ты Учитель, а я… малоумный… Но я послушаюсь. Я бы сказал так: „У одного человека была красивая виноградная лоза. Но так как этот человек не был владельцем виноградника, он посадил свою лозу на участке возле дома, чтобы она доросла до террасы, давая тень и принося грозди, и очень заботился о своей лозе. Но она росла среди домов, рядом с улицей, так что из кухонь и печей поднимался дым, а с дороги – пыль, и они мешали лозе. И пока еще с неба проливались дожди Нисана, листья лозы очищались от загрязнений и радовались солнцу и воздуху, и уродливый налет грязи этому не препятствовал. Но когда настало лето и дожди с неба прекратились, тогда дым, пыль, птичий помёт толстым слоем отложились на ее листьях, а жгучее солнце их высушило. Хозяин лозы поливал корни, глубоко сидящие в земле, и поэтому растение не умирало, но росло хилым, поскольку поглощенная корнями влага вся оставалась внутри, а несчастной листве ее не доставалось. Наоборот, от раскаленной и слегка намоченной почвы поднимались нездоровые испарения, портившие листву, покрывая ее пятнами, будто болезненными гнойниками. Но наконец с неба пошел проливной дождь и попал на листья, заструился по ветвям, по гроздьям, по стволу, остудил горячие стены и почву, и после бури хозяин лозы увидел свое растение чистым, свежим, радующимся и приносящим радость под этим ясным небом”. Вот такая притча».

«Хорошо. ¹⁰А ее сопоставление с человеком?..»

«Учитель, это уже Ты».

«Нет, ты. Мы среди братьев, тебе не надо бояться оплошать».

«Оплошать-то я не боюсь, меня это не задевает. Наоборот, мне это нравится, потому что помогает смиряться. Просто мне бы не хотелось наговорить каких-то ошибочных вещей…»

«Я тебя поправлю».

«О! Ну тогда ладно. Я бы сказал: „Так происходит с человеком, не уединяющимся для жизни в Божьих садах, а живущим среди пыли и дыма мирских вещей. Которые постепенно, почти незаметно оседают на нем, и он оказывается духовно бесплодным, под кожурой человеческого естества, настолько плотной, что ни Божье дуновение, ни солнце Премудрости ему уже не могут помочь. И тщетно пытается он возместить их толикой влаги, почерпнутой из ритуалов, давая ее вместе с массой человеческих примесей своему низшему началу, при том что его высшее начало ее не получает… Горе человеку, если он не очищает себя водой с Неба, которая смывает всякую грязь, смягчает разжения страстей и по-настоящему питает всё его существо”. Я сказал».

«Ты хорошо сказал. Я бы еще добавил, что в отличие от растения – создания, лишенного свободной воли и привязанного к земле, и потому не способного пойти на поиски того, что ему на пользу, и избежать того, что ему вредит, – человек может отправиться искать эту Небесную воду и убежать от пыли, дыма и жара плоти, мира и дьявола. Тогда поучение было бы еще более законченным».

«Спасибо, Учитель. Я это запомню», – отвечает Зелот.

¹¹«Мы не одиночки… Мы живем в этом мире… Посему…» – говорит Иуда из Кериота.

«Что: посему? Ты хочешь сказать, что Симон говорил глупости?» – спрашивает его Иуда Алфеев.

«Я говорю не об этом, а о том, что раз мы не в состоянии жить уединенно… мы поневоле вынуждены покрываться этим мирским налетом».

«Учитель с Симоном как раз и говорят, что надо искать Небесную воду, чтобы сохранить себя в чистоте, несмотря на окружающий нас мир», – говорит Иаков Алфеев.

«Ага! Но всегда ли наготове эта Небесная вода, чтобы нас очищать?»

«Да», – уверенно говорит Иоанн.

«Да? И где ты ее находишь?»

«В любви».

«Любовь – это огонь. Она воспламенит тебя еще сильнее».

«Да, это огонь. Но это также и вода, которая омывает. Так как уносит всё земное и приносит всё то, что с Неба».

«… Непонятные мне действия: уносит, приносит…»

«Да. Я не безумный, я говорю, что она освобождает тебя от того, что является человеческим, и дарит тебе то, что приходит от Бога, и потому является Божественным. А Божественное может лишь питать и освящать. День за днем любовь очищает тебя от того, что оставил тебе мир».

¹²Иуда собирается возразить, но сидящий у Иисуса на коленях ребенок говорит: «Еще одну притчу, красивую-красивую… для меня…»

«Про что, малыш?» – снисходительно спрашивает Иисус.

Мальчонка оглядывается кругом – и находит. Показывает своим пальчиком на мать и говорит: «Про мою маму».

«Мама для наших души и тела то же самое, что Бог. Что делает для тебя мама? Бдит над тобой, заботится о тебе, учит тебя, любит тебя, смотрит, чтобы ты не причинил себе вреда, простирает над тобой крылья своей любви, словно голубка над своими птенцами. И маму нужно слушаться и любить, ведь всё, что она делает, она делает ради нашего блага. И наш добрый Бог также, и гораздо совершеннее, чем самая лучшая из мам, простирает крылья Своей любви над Своими чадами, охраняет их, наставляет их, помогает им, день и ночь о них думает. Но и нашего доброго Бога нужно слушаться и любить так же, как маму и гораздо больше (ведь мама – это самая большая любовь на Земле, а Бог – величайшая и вечная любовь на Земле и на Небе), потому что всё, что Он делает, Он делает ради нашего блага…»

«Даже эти молнии?» – перебивает малыш, который их очень боится.

«Даже их».

«Для чего?»

«Чтобы они хорошенько очистили небо и воздух и…»

«И потом появится радуга… – восклицает Петр, который, находясь наполовину снаружи и наполовину внутри, молчаливо слушал. И прибавляет: – Иди сюда, голубок, чтó я тебе покажу. Гляди, как красиво…»

И в самом деле становится светлее, поскольку буря прошла, и над озером дугообразной лентой раскинулась огромная радуга, берущая начало у берегов Иппо и пропадающая за горами позади Магдалы.

Все оказываются у порога, но чтобы увидеть озеро, им приходится разуться, поскольку двор превратился в маленький пруд с желтоватой водой, уровень которой медленно понижается. На память о буре остается ставшее желтоватым озеро, которое продолжает волноваться, но уже тише. Зато небо ясное, зато воздух легкий, зато листва снова обрела свой цвет.

¹³Тивериада тоже возвращается к жизни… И вскоре на дороге, еще покрытой водой и грязью, показываются Иоанна с Ионафаном, глядят вверх и приветствуют стоящего на террасе Учителя, и – счастливые – быстро поднимаются, чтобы пасть перед Ним ниц… Апостолы разговаривают друг с другом, и только Иуда, стоя посередине между Иисусом и Иоанной с одной стороны и апостолами с другой, как бы задумчиво-рассеян. Держу пари, что он весь в напряжении и прислушивается к словам Иоанны, чьи мысли касательно Иуды остались неясными, так как она поздоровалась со всеми апостолами сразу: «Мир вам». Однако Иоанна говорит исключительно о своих детях и данном ей Хузой разрешении отправиться на лодке в Капернаум, когда Учитель будет там. И подозрение Иуды утихает. После чего он присоединяется к остальным товарищам…

И вдруг в испачканных снизу одеждах, но в целом сухие, появляются Дева Мария и Мария Алфеева вместе с ходившими за ними пятерыми апостолами. Улыбка Марии, поднимающейся по короткой лесенке, прекраснее стоящей в небе радуги.

«Твоя Мать, Учитель!» – сообщает Фома.

Иисус идет Ей навстречу и с Ним все апостолы, поздравляя себя с тем, что у женщин не случилось никаких неприятностей, кроме немного запачканных грязью подолов одежды.

«Когда стало капать, мы остановились у одного зеленщика, – поясняет Матфей и спрашивает: – Долго вы тут ждете?»

«Нет. Прибыли на рассвете».

«Мы припозднились из-за одного несчастного…» – говорит Андрей.

¹⁴«Ладно. Теперь, раз все вы здесь и погода налаживается, я предложил бы вечером отправиться в Капернаум», – говорит Петр. 

Всегда соглашающаяся Мария в этот раз говорит: «Нет, Симон. Мы не можем уйти прежде, чем… Сын Мой, одна мать умоляла Меня, чтобы Ты, – и Ты один можешь это сделать, – обратил душу ее единственного сына. Я Тебя прошу, послушай Меня, потому что Я обещала… Прости его… Твое прощение…»

«Оно уже дано, Мария. Я уже сам поговорил с Учителем…» – вмешивается Искариот, считая, что Мария говорит про него.

«Я говорю не о тебе, Иуда Симонов, а об Эсфири Левииной, назаретянке, матери, которую угробило поведение ее сына. Иисус, она умерла в ночь Твоего отбытия. И ее мольбы к Тебе были не о себе, несчастной мученице-матери нечестивого сына, но об этом ее сыне… ведь мы, матери, не о себе заботимся, а о вас, детях… Она хотела, чтобы ее Самуил был спасен… Но теперь, теперь, когда она умерла, Самуил, снедаемый угрызением совести, кажется обезумевшим и не слышит никаких доводов… Но Ты в состоянии, Сын, излечить его ум и душу…»

«Он раскаялся?»

«Как он, по-Твоему, может раскаяться, если он в отчаянии?»

«Угробить свою мать, постоянно причиняя ей боль – это действительно должно привести в отчаяние. Нельзя же безнаказанно нарушать главную из заповедей любви к ближнему. Мать, как же Ты хочешь, чтобы Я простил, а Бог дал умиротворение нераскаянному матереубийце?»

«Сын Мой, эта мать просит о покое с того света… Она была добрая… Так много выстрадала…»

«Она и обретет свой покой…»

«Нет, Иисус. Не может обрести покой дух матери, если она видит, что ее дитя лишилось Бога…»

«Он заслуженно лишился Бога».

«Да, Сын. Да. Но ради бедной Эсфири… Ее последним словом была мольба о сыне… И она просила Меня передать ее Тебе. Иисус, в своей жизни Эсфирь никогда не имела радости, Ты это знаешь. Подари ее ей сейчас, когда она умерла, подари эту радость ее душе, страдающей за своего сына».

«Мать, Я пытался переубеждать Самуила, когда бывал в Назарете. Но Мои слова были тщетны, поскольку в нем угасла любовь…»

«Знаю. Но Эсфирь принесла в дар свое прощение, свои страдания, чтобы эта любовь в Самуиле возродилась. И кто знает? Не может ли эта его теперешняя мука оказаться воскресающей любовью? Горькой любовью и, кто-то скажет, любовью бесполезной, учитывая, что его мать уже не сможет ей порадоваться. Но Ты-то, но Я-то знаем – Я по вере, Ты напрямую, – что любовь усопших не прекращается, и она рядом. Они небезразличны к любимым, которые у них здесь остались, и в курсе того, чтó с ними происходит… И Эсфирь еще может порадоваться этой запоздалой любви от ее неблагодарного, а сейчас потрясенного угрызением совести сына. О Мой Иисус, Я понимаю, что этот человек вызывает у Тебя отвращение безобразием своего греха. Сын, ненавидящий свою мать! Для Тебя, преисполненного любви к Своей Матери, это просто чудовище. Но именно потому, что Ты преисполнен ко Мне любви, послушай Меня. Давай вместе вернемся в Назарет, сейчас же. Меня не тяготит путь и ничто не тяготит, если это послужит спасению чьей-то души…»

«Хорошо. Ты победила, Мать… ¹⁵Иуда Симонов, возьми с собой Иосифа и отправляйся в Назарет. Приведешь Самуила ко Мне в Капернаум».

«Я? Почему я?»

«Потому что ты не устал. Остальные да. Они столько исходили, пока ты отдыхал…»

«Я тоже ходил. Побывал в Назарете, когда искал Тебя. Твоя Мать может подтвердить».

«Твои товарищи были в Назарете каждую субботу, и только что вернулись из долгого путешествия. Ступай и не спорь…»

«Дело в том, что… В Назарете меня не любят… Для чего Ты посылаешь именно меня?»

«Меня тоже не любят, и всё-таки Я хожу в Назарет. Необязательно, чтобы нас любили в том месте, куда мы идем. Ступай и не спорь, повторяю тебе».

«Учитель… я боюсь душевнобольных…» 

«Этого человека мучают угрызения совести, но он не душевнобольной».

«Его так назвала Твоя Мать…»

«А Я говорю тебе в третий раз: ступай и не спорь. Тебе лишь на пользу пойдут размышления о том, чтó может случиться, когда мать заставляют претерпевать страдания…»

«Сравниваешь меня с Самуилом? Моя мать – царица в своем доме. Я и не пристаю к ней, чтобы как-то на нее влиять, и не обременяю необходимостью содержать меня…»

«Матерей эти вещи не тяготят. А вот равнодушие детей, их недостатки в глазах Бога и людей – это камнем давит на их душу. Ступай, тебе говорю».

«Иду. А что я скажу тому человеку?»

«Чтобы он приходил в Капернаум, ко Мне».

«Он никогда не слушался своей матери, а Ты хочешь, чтобы он послушался меня – теперь, когда он в таком отчаянии?»

«А ты еще не понял, что раз Я тебя посылаю, значит Я уже подействовал на дух Самуила и вывел его из этого маниакального отчаяния?»

«Иду. До свидания, Учитель. До свидания, Мать. До свидания, друзья». И он уходит далеко не в восторженном состоянии, сопровождаемый Иосифом, который, наоборот, счастлив, что его выбрали для такой миссии.

¹⁶Петр что-то напевает сквозь зубы…

Иисус его спрашивает: «Что ты говоришь, Симон Ионин?»

«Я вспомнил одну старую озёрную песню…»

«И что там?»

«Да вот: „Всё время так! Крестьянин с удочкой сидел бы дни и ночи, а вот рыбак на рыбу и глядеть не хочет!”^[1] И ведь в самом деле: мы воочию увидели, что ученик охотнее идет на ловлю, чем апостол…» 

[1] Или: Земледелец любит половить рыбу, а рыбаку это не в радость!

Многие смеются. Иисус нет, только вздыхает.

«Я Тебя огорчил, Учитель?» – спрашивает Петр.

«Нет. Но не стоит всё время критиковать».

«Мой Брат огорчился из-за Иуды», – говорит Иуда Алфеев.

«Ты тоже помалкивай, и прежде всего в глубине своего сердца».

«А с Самуилом в самом деле уже случилось чудо?» – с интересом и несколько недоверчиво спрашивает Фома.

«Да».

«Тогда ему незачем идти в Капернаум».

«Это необходимо. Я не исцелил его сердце полностью. Он сам должен стремиться к исцелению, а значит прощению, путём святого покаяния. Я вернул ему способность рассуждать. Теперь ему надо с помощью своей свободной воли добиться остального. Давайте спустимся. Пойдемте к бедным…»

«Не ко мне, Учитель?»

«Нет, Иоанна. Ты можешь прийти ко Мне, когда захочешь. Они же привязаны к своей работе, и Я сам пойду к ним…»

Иисус спускается с террасы и выходит на улицу в сопровождении остальных, в том числе Иоанны, которая отослала домой Ионафана и твердо решила не отлучаться от Иисуса, раз уж Иисус не расположен идти к ней.

Они идут среди бедных домиков, направляясь в еще более бедные окраинные места… И на этом видение прекращается.