26 июня 1946.

¹Иппо находится не на берегу озера, как я думала, увидев те дома на побережье почти на юго-восточной границе озера. Это я поняла из разговоров учеников. То скопление домов представляет собой, скажем так, авангард Иппо, а сам город расположен дальше вглубь территории. Подобно Остии для Рима или Лидо для Венеции, оно обеспечивает выход к озеру для внутреннего города, который использует его для ввоза и вывоза товаров водным путем, а также для того, чтобы сократить путешествия из этой области на противоположный Галилейский берег, наконец, как место развлечения для праздных горожан и пополнения запасов рыбы, которой снабжают город многочисленные рыбаки из этого поселения.

Здесь, где они тихим вечером высаживаются возле маленькой естественной гавани, образованной руслом пересохшего сейчас потока, в которую на несколько метров плавно вдается небесно-голубая озёрная стихия, уже не вытесняемая водами потока, расположены дома и домики рыбаков, промышляющих в этих рыбных водах, и огородников, обрабатывающих полосу плодородной и влажной от соседства с водой почвы, полосу, что идет от побережья к суше и простирается больше на север, чем на юг, и резко заканчивается там, где начинаются прибрежные скалы, почти отвесно обрывающиеся в озеро, с которых в него и низринулись свиньи во время чуда с жителями Герасы^[1].

[1] Чудо описано в 186.5.

²В соответствии с временем суток жители находятся на террасах или на участках и ужинают. Но ввиду того, что изгороди на участках невысокие, как и оградки на террасах, вскоре их обитатели замечают небольшую лодочную флотилию, причаливающую в их маленькой гавани, и кто из любопытства, а кто осознанно встают и выходят навстречу прибывшим.

«Это лодка Симона Ионина, а та – Зеведея. Стало быть, не иначе как сюда прибыл Рабби со Своими учениками», – рассуждает какой-то рыбак.

«Жена, бери скорей ребенка и иди за мной. Возможно, это Он. Уж Он его исцелит. Ангел Божий привел Его сюда», – велит один огородник своей супруге, лицо которой покраснело от слез.

«Что касается меня, то я верю. Я-то помню это чудо! Всех этих свиней! Как они пытаются водою угасить жар от вошедших в них бесов… Наверное, это было сильное мучение, если свиньи, которые всегда так презирают чистоту, побросались в воду…» – на ходу распространяется об Учителе один мужчина.

«О, ты говоришь! Конечно, еще какое мучение! Я тоже был там и помню. Их тела дымились, от воды шел пар. Наше озеро стало горячéе, чем воды Хамата. А там, где они бежали, лес и трава остались обожженными».

«Я ходил туда, но ничего необычного не заметил…» – отвечает ему третий.

«Ничего? Ну, значит, у тебя на глазах чешуя! Посмотри! Отсюда видно. Видишь вон там? Там, где вон то сухое русло? Переведи взгляд чуть подальше и увидишь…»

«Да нет! Это опустошение устроили солдаты Рима, когда искали того мошенника в холодные ночи Тевета. Они разбили там лагерь и соорудили костер».

«И попалили весь лес ради одного костра? Погляди, сколько деревьев там не хватает!»

«Лес! Пара-тройка дубов!»

«А, по-твоему, этого мало?»

«Нет, но известное дело! Наше добро для них – что солома. Они повелители, мы угнетенные. Ах! До каких же пор…» Спор из области духовной соскальзывает в политическую.

³«Кто отведет меня к Рабби? Пожалейте слепого! Где Он? Скажите мне. Я искал его в Иерусалиме, в Назарете, в Капернауме. И никак не успеваю Его застать… Где Он? О! пожалейте меня!» – стенает мужчина лет сорока, обследуя пространство вокруг себя при помощи посоха. На него сыплются оскорбления от тех, кто получает от него по ногам или по спине, но жалости никто не испытывает: все толкают его, проходя мимо, и ни один не подает руки, чтобы его отвести. Бедный слепец останавливается, испуганный и огорченный…

«Наш Рабби! Наш Рабби! Ах-Ах, иль-ли-леей!» (я силюсь… передать словами этот пронзительный крик, издаваемый некоторыми женщинами. Однако это просто крик, это не речь! В нём больше от птичьей трели, чем от человеческой речи).

«Он благословит наших чад!»

«Его слово заставит встрепенуться младенца в моей утробе! Радуйся, мое дитя! С тобой будет общаться Спаситель!» – говорит какая-то цветущая жена, поглаживая свой раздувшийся под свободной одеждой живот.

«О, может быть, Он и мою утробу сделает плодоносной! Вот была бы радость и примирение между мной и Елисеем! Я ходила во все места, где, говорят, женщина становится чадородной. Пила воду из колодца возле гробницы Рахили и воду из ручья в той пещере, где Мать произвела Его на свет… Ходила в Хеврон и три дня собирала землю с того места, где родился Креститель… Питалась плодами с дуба Авраама и плакала, взывая к Авелю на том месте, где тот был рожден и убит… Перепробовала все святыни, все чудотворные средства, земные и Небесные, и врачей, и лекарства, и обеты, и молитвы, и жертвы… но мое лоно не отворилось для семени, и Елисей меня едва терпит, сдерживаясь, чтобы не возненавидеть!!! Увы мне!» – стонет уже увядающая женщина.

«Теперь ты уже стара, Селла! Смирись!» – говорят ей с сочувствием, к которому примешаны легкое пренебрежение и явное превозношение, те женщины, что идут с беременными животами или с младенчиками, припавшими к их набухшим сосцам.

«Нет! Не говорите так! Он воскрешал мертвых! Неужели Он не сумеет оживить мою утробу?»

«Дорогу! Дорогу! Дайте дорогу моей больной матери», – кричит юноша, держащий рукояти импровизированных носилок, с другой стороны поддерживаемых очень печальной девочкой. На носилках – женщина, еще молодая, но превратившаяся в бледно-желтый скелет.

«Нужно рассказать Ему о несчастном Иоанне. Показать Ему место, где тот живет. Он самый несчастный из всех, ведь он, прокаженный, не может пойти искать Учителя…» – говорит какой-то авторитетный старец.

«Сначала мы! Сначала мы! Если Он пойдет дальше в сторону Иппо, это конец. Те, городские, заберут Его к себе, а мы, как всегда, останемся в стороне».

⁴«Да что там происходит? Почему женщины так кричат – там, на берегу?»

«Потому что глупые!»

«Нет. Это крики ликования. Бежим…»

Дорога становится людской рекой, текущей к каменистому руслу потока у берега озера, где Иисус со Своими спутниками оказался заперт теми, что прибежали первыми.

«Чудо! Чудо! Смотрите, сын Элизы, от которого отказались врачи, исцелен! Рабби исцелил его, помазав ему горло слюной».

«Ах-Ах, иль-ли-леей» в исполнении женщин делается еще звонче и пронзительней, смешиваясь с громкими мужскими осаннами.

Иисус, несмотря на Свой рост, буквально сдавлен. Апостолы вовсю стараются расчистить Ему дорогу, но куда там! Ученицы с Марией посередине оказываются отделенными от группы апостолов. Мальчик на руках Марии Алфеевой испуганно плачет. Его плач привлекает к группе учениц внимание многих, и, как обычно, находится некто хорошо осведомленный, который говорит: «О! здесь еще Мать Рабби и матери Его учеников!..»

«Которые? Кто они?»

«Его Мать – это Та, бледная и светловолосая, в льняной одежде, а другие – это те пожилые, одна с малышом, а вторая с корзиной на голове».

«А ребенок-то – кто он?»

«Ее сын, ну да! Вы что, не слышите, что он зовет ее мамой?»

«Сын кого? Этой пожилой? Не может быть!»

«Той молодой. Видишь, как он хочет к Ней?»

«Нет. У Рабби нет братьев. Это я знаю точно».

⁵Это слышат некоторые женщины, и пока с трудом протискивающемуся Иисусу удается подойти к носилкам, на которых больную несут ее дети, и Он исцеляет ее, они направляются к Марии: из любопытства.

Но одна движима не любопытством. Одна падает ниц у Ее ног со словами: «Ради Твоего материнства, сжалься надо мной», и это та самая бесплодная.

Мария наклоняется и говорит ей: «Чего ты хочешь, сестра?»

«Быть матерью… Ребенка!.. Только одного!.. Меня ненавидят, оттого что я бесплодна. Я верю, что Твой Сын может всё, но у меня такая сильная вера в Него, что я думаю: раз Ты родила Его, Он сделал Тебя такой же святой и могущественной, как Он сам. И я умоляю Тебя… ради Твоих материнских радостей умоляю Тебя: сделай меня чадородной. Коснись меня Своей рукой, и я буду счастлива…»

«Твоя вера велика, женщина. Но эту веру следует направить на Того, кто имеет на это право: на Бога. Так что пойдем к Моему Иисусу…» – и Она, взяв ее за руку, с настойчивой вежливостью просит дать им пройти, пока не добирается до Иисуса.

Другие ученицы следуют за Ней в образующемся коридоре, как и те, что подошли к Марии, и они на ходу спрашивают у Марии Алфеевой, ктó этот малыш, которого она держит высоко над толпой.

«Ребенок, которого больше не любит мать. И он пришел искать любовь у Рабби…»

«Ребенок, которого больше не любит мать?!»

«Ты слышала, Сусанна?»

«Кто эта гиена?»

«Увы мне! А я-то терзаюсь, оттого что у меня нет ребенка! Дай, дай мне хотя бы раз поцеловать сына…» И Селла, та бесплодная, чуть ли не вырывает малыша из рук Марии Алфеевой и прижимает его к сердцу, одновременно стараясь следовать за Марией, что уже отделилась от нее в тот момент, когда Селла выпустила ладонь Марии, чтобы взять малыша.

⁶«Иисус, послушай: тут одна женщина просит о милости. Она бесплодна…»

«Не беспокой из-за нее Учителя, женщина. Ее утроба омертвела», – говорит один, не зная, что обращается к Матери Бога. А потом, смутившись от своей ошибки, на которую ему указали, пытается сделаться незаметным и исчезнуть, тогда как Иисус, отвечая сразу и ему, и просящей, говорит:

«Я есть Жизнь. Женщина, да произойдет с тобою то, чего ты просишь!», – и на мгновение кладет Свою ладонь на голову Селлы.

«Иисус! Сын Давида, помилуй меня!» – кричит вышеупомянутый слепой, что медленно подобрался к толпе и, находясь с краю от нее, издает свой призывный крик.

Иисус, опустивший голову, чтобы выслушать мольбы Селлы, поднимает взор и смотрит в ту точку, откуда доносится голос слепого, прерывистый, словно крик утопающего.

«Что Мне сделать для тебя? Чего ты хочешь?» – кричит Он.

«Чтобы я видел. Я во тьме».

«Я есть Свет. Повелеваю!»

«А! Вижу! Вижу! Я снова вижу! Дайте мне пройти! Чтобы я поцеловал ноги моего Господа!»

⁷«Учитель, Ты всех тут исцелил. Но есть один прокаженный в лесной хижине. Он всё время просит нас привести Тебя к нему…»

«Пойдемте! Ну же! Дайте Я пройду. Не делайте вреда самим себе! Я здесь ради всех… Давайте, посторонитесь. Вы делаете больно женщинам и детям. Я никуда не ухожу. Останусь на завтра и затем буду в этой области в течение пяти дней. Если захотите, вы сможете пойти за Мной…»

Иисус пытается внести порядок в эту давку, добиться, чтобы жители ради получения благодеяний от Его прихода не навредили сами себе. Но толпа подобна текучему веществу, которое уступает, а потом опять сжимается вокруг Него; подобна лавине, что по естественному закону по мере своего перемещения может становиться лишь всё более плотной; подобна частицам железа, которые притянуты магнитом… И Его продвижение происходит медленно, урывками, с трудом… Все обливаются пóтом, апостолы бранятся, орудуют локтями и ногами, задевая чьи-то торсы и голени, чтобы расчистить дорогу… Всё напрасно! Чтобы пройти десяток метров, уходит четверть часа.

Какой-то женщине лет сорока благодаря своей настойчивости удается пробиться к Иисусу, и она трогает Его за локоть.

«Чего ты хочешь, женщина?»

«Тот ребенок… я узнала… Я сама вдова и бездетная… Запомни меня. Я Сара из Афеки, вдова торговца циновками. Не забудь. Мой дом возле площади Красного Источника. Но у меня еще есть несколько виноградников и рощ. Мне есть что предложить тем, кто одинок… и я была бы рада…»

«Я запомню, женщина. Да будет благословенно твое сострадание».

⁸Селение, больше вытянутое вдоль озера, чем поперек, вскоре пройдено, и они оказываются на природе, в приятной тишине опускающихся сумерек, которые не превращаются в ночную темень, так как дневное освещение незаметно переходит в ночной лунный свет. Они идут в сторону отрога высокой скалы, которая ближе к югу граничит с озером. На крутом склоне есть пещеры, не знаю, естественные или намеренно вырубленные в скале, многие из них обнесены стенами и побелены снаружи – это, очевидно, гробницы.

«Вот мы и пришли! Остановимся, чтобы не оскверниться. Мы около могилы живого человека, и именно в это время он подходит к тому большому камню, чтобы забрать подаяния. Он был богатым, понимаешь? Мы его помним. И был добрым. А теперь он святой. Чем сильнее его поражали скорби, тем праведнее он становился. Не знаем, как это произошло. Говорят, из-за паломников, которых он приютил. Они направлялись в Иерусалим, так они говорили. Казались здоровыми, но, очевидно, были прокаженными. Так вот, после их ухода сначала его жена и слуги, затем его дети и, наконец, он сам подхватили проказу. Все. Первые – причем это началось с ладоней – те, кто омывал ступни и одежды этих паломников, поэтому мы и считаем, что всё случилось по их вине. Совсем скоро умерли дети, трое. Потом жена, и больше от горя, чем от заболевания… Он… Когда священник объявил всех их прокаженными, он купил этот кусок горы на свое, теперь уже бесполезное, состояние и сделал там запасы для себя и своих близких… включая слуг, и мотыги, и кирки… и принялся вырубать гробницы… и одного за другим схоронил там всех: деток, потом жену, слуг… И остался один: одинокий и бедный, всё ведь со временем кончается… И это продолжается уже пятнадцать лет… Тем не менее… никогда ни одной жалобы. Он образован: повторяет на память Писание. Пересказывает его звездам, травам, деревьям, птицам, рассказывает его нам, которым много чему можно у него поучиться, и утешает наши скорби… он – понимаешь? – утешает наши скорби. Послушать его приходят из Иппо и Гамалы, и даже из Гергесы и Афеки. Когда он узнал о чуде с двумя бесноватыми… о! он принялся проповедовать веру в Тебя. Господь, то, что наши мужи величали Тебя титулом Мессии, то, что наши женщины приветствовали Тебя как победителя и царя, то, что наши дети знают Твое Имя и знают, что Ты святой Израиля, – всё благодаря этому бедному прокаженному», – рассказывает всем старец, который первым заговорил об Иоанне.

«Ты его исцелишь?» – интересуются многие.

«И вы еще спрашиваете? Я милую грешников, так как же Я поступлю с праведником? ⁹А не он ли это идет? Там, в тех кустах…»

«Конечно, он. Но какое же у Тебя зрение, Господь! Мы слышим шорох, но ничего не видим…»

Шорох тоже прекращается. Все в молчаливом ожидании…

Иисус хорошо освещен, один, чуть впереди, поскольку подошел к большому камню, на который были положены съестные припасы; остальные, находясь в тени нескольких деревьев, не видны, так как сливаются со стволами и диким кустарником. Даже дети молчат: то ли потому, что заснули на руках у матерей, то ли потому, что испугались тишины, гробниц, причудливых теней, что в лунном свете отбрасывают деревья и скалы.

Но прокаженный из своего укрытия должен видеть, и видеть хорошо. Видеть высокую и величественную фигуру Господа, что прекрасен, весь белый в белом лунном свете. Утомленный взгляд прокаженного, несомненно, пересекся с сияющим взглядом Иисуса. Что изрекли эти божественный глаза, широкие, блистающие, как звезды? Что – Его приоткрытые в любящей улыбке уста? Что – Его сердце, в первую очередь, сердце Иисуса? Тайна. Одна из многих тайн Бога и человеческих душ в их духовных взаимоотношениях.

Прокаженный, очевидно, понимает, так как громко произносит: «Вот Агнец Божий! Вот Тот, кто пришел излечить всю скорбь этого мира! Иисус, благословенный Мессия, наш Царь и наш Спаситель, помилуй меня!»

«Чего ты хочешь? Как ты можешь верить в Неизвестного и увидеть в Нём Ожидаемого? Кто Я для тебя? Неведомый…»

«Нет. Ты Сын Бога живого. Как я это понимаю и вижу? Не знаю. Здесь, во мне, прокричал какой-то голос: „Вот Он, Ожидаемый! Он пришел вознаградить твою веру”. Неведомый? Правда. Никому не известен лик Бога. Поэтому Ты „Неведомый” по Своей наружности. Но Ты Вéдомый по Своей Природе, по Своей Реальности: Иисус, Сын Отца, воплощенное Слово и Бог, подобный Отцу. Вот кто Ты, и я Тебя приветствую и молю, веруя в Тебя».

«А если Я ничего не сумею, и твоя вера окажется обманута?»

«Тогда я сочту это волей Всевышнего и продолжу верить и любить, всё так же уповая на Господа».

¹⁰Иисус поворачивается к народу, напряженно слушающему их разговор, и говорит: «Истинно, истинно говорю вам, что вера этого человека сдвинет горы. Истинно, истинно говорю вам, что настоящие вера, любовь и надежда проверяются больше в скорби, чем в радости, хотя и избыток радости иногда оказывается губительным для еще не окрепшего духа. Легко верить и быть хорошими, когда жизнь представляет собой мирное, если не радостное, течение одинаковых дней. Но тот, кто умеет твердо стоять в вере, надежде и любви, даже когда болезни, несчастья, смерти, бедствия делают его одиноким, покинутым, всеми оставленным, и лишь говорит: „Пусть будет то, что Всевышний считает для меня полезным“, поистине, такой человек не только заслуживает помощи от Бога, но – это вам говорю Я – ему уготовано место в Царстве Небесном, и он не задержится в чистилище, потому что его праведность изгладила все долги прошлой жизни. Муж, Я говорю тебе: „Ступай с миром, ибо с тобою Бог!“»

При этих словах Он поворачивается и простирает руки к прокаженному, почти что притягивает его этим Своим движением, и, когда тот достаточно приближается и хорошо виден, повелевает: «Велю! Очистись!..» – и как будто луна своим серебристым свечением смывает и уносит прочь гнойники, язвы, наросты и струпы этой ужасной болезни.

Тело восстанавливается и становится здоровым. Это почтенный старик, аскетично-худощавый, и когда восторженные крики толпы извещают его о чуде, он наклоняется и целует землю, не смея прикоснуться ни к Иисусу, ни к кому-либо еще раньше предписанного Законом времени.

«Поднимайся. Тебе принесут чистую одежду, чтобы ты мог отправиться к священнику. Но старайся всё время ходить перед своим Богом в чистоте духа. Прощай, муж. Да пребудет с тобой мир!»

И Иисус присоединяется к народу и медленно возвращается в селение отдохнуть.