13 июля 1946.

¹Должно быть, они переночевали в Гамале, поскольку сейчас утро, и утро ветренное. Наверное, положение города и то, что он построен уступами, спускающимися с его верхней части до самой ограды городских стен, весьма массивных и снабженных массивными же, окованными железом воротами, прямо-таки крепостными, способствует тому, что этот город наслаждается таким ветром, столь благоприятным в восточных краях. Если он показался мне красивым вчера, в часы уже палящего солнца, то сегодня он представляется мне прекрасным. Дома при их таком расположении не препятствуют созерцанию широкой панора­мы, поскольку терраса одного дома находится на уровне первого этажа того дома, что на верхней улице, так что каждая улица напоминает одну длинную террасу, с которой можно увидеть горизонт. Горизонт, который с вершины горы виден по кругу; чуть пониже виден уже полукруг, но всё равно вид широкий и прекрасный.

У подножия горы зелень дубрав или полей создает изумрудную оправу вдоль засушливой долины, окружающей вершину Гамалы. Дальше, на востоке, сколько хватает глаз – возделанные земли этого плоскогорья^[1]. (Мне кажется, так называются эти обширные и невысокие возвышенности земной коры, но, если я ошибаюсь, прошу исправить от моего имени, так как под рукой у меня нет никакого словаря, а поскольку я одна в своей комнате, я лишена возможности пользоваться словарем, который лежит на письменном столе, по меньшей мере, метрах в трех от меня. Говорю всё это с целью напомнить, что та, кто пишет, прикована к своей кровати).

[1] В оригинале: acrocòro.

За обширным плоскогорьем – горы Авранитиды, а еще дальше – более высокие вершины Васана; на юге же – плодородная полоса между голубым Иорданом и компактной протяженной возвышенностью восточнее реки, своего рода отрогом этого обширного плоскогорья; а на севере – далекие горы Ливанского хребта, над которыми возвышается величественный Ермон, в этот утренний час расцвеченный тысячью оттенков.

А внизу, непосредственно на западе – жемчужина Галилейско­го моря. Настоящая жемчужина, прикрепленная к голубому – иного, нежели у нее, оттенка голубизны – ожерелью Иордана, впадающего в озеро и из него вытекающего, более тонкого там, где он впадает, и более насыщенного там, где он, сверкающий на солнце, поистине библейский, возобновляет свое спокойное течение на юг между своими зелеными берегами. Маленькое озеро Мерон, наоборот, скрыто за холмами, что к северу от Вифсаиды, и его не видно, однако оно угадывается по пышной зелени окружающей его открытой местности, которая простирается дальше к северо-западу между Галилейским морем и озером Мерон, по той равнине, где возвышается Хоразин. Вроде бы я слышала, как апостолы иногда называли ее равниной Генисарет.

²Иисус прощается с горожанами, которые со своим городским патриотизмом торопятся показать Ему эти красивые виды и красоты самого города, снабженного акведуками, термами и красивыми зданиями: «Всё это наш труд и наши деньги. Мы ведь научились у римлян и захотели перенять у них то, что удобно, но мы не такие, как другие жители Декаполиса! Мы платим, а они, римляне, нам служат. Но на этом всё и кончается! Мы верные. И эта наша изоляция – она тоже от верности…»

«Старайтесь, чтобы эта верность была не формальной, а действительной, глубокой, настоящей. В противном случае эти оборонительные труды будут ни к чему. Повторяю это. Видите? Вы построили этот акведук. Основательный, полезный. Но если бы он не питался от далекого родника, разве мог бы он давать воду для ваших фонтанов и терм?»

«Нет, он бы ничего не давал. Это было бы бесполезное сооружение».

«Вы сами сказали: бесполезное. Столь же бесполезны естественные или искусственные оборонительные сооружения, если тот, кто их строит, не делает их мощными посредством Божьей помощи; а Бог не поможет, если мы с Ним не дружим».

«Учитель, Ты так говоришь, словно знаешь, что мы очень нуждаемся в Боге…»

«Все люди нуждаются в Боге, и во всяком своем деле».

«Да, Учитель. Но… похоже, что именно мы нуждаемся в Нем сильнее, чем все остальные города Палестины и…»

«О!..» И звучит это весьма печально.

Представители Гамалы глядят на Него озадаченно. И самый храбрый спрашивает: «Ты думаешь, мы опять познаем ужасы прошлого?»

«Да, и они будут еще тяжелее, и продлятся еще дольше… дольше… о! Мое Отечество! Так долго… И это будет, если ты не примешь Господа!»

«Мы же Тебя приняли. Значит, мы спасены! В тот раз мы были глупыми, но Ты ведь нас простил…»

«Постарайтесь сохранить ваше нынешнее правильное отношение ко Мне и возрастать в праведности согласно Закону».

«Мы сделаем это, Господин».

³Они хотели бы идти за Ним и дальше и удержать Его еще, но Иисус решает догнать женщин, уехавших вперед на осликах, и, быстро спустившись по той же дороге, по которой вчера входил, освобождается от их настойчивых притязаний. Он замедляет ход, лишь когда оказывается в том месте, где идут работы, чтобы поднять руку и благословить тех несчастных, что смотрят на Него так, как будто смотрят на Бога.

Дорога, достигнув подножия горы, раздваивается: одна идет к озеру, другая – вглубь суши. По этой последней семенят четыре ослика, поднимая пыль с выжженной летним зноем проезжей части и подергивая своими длинными ушами. То и дело кто-нибудь из женщин оборачивается посмотреть, не догоняет ли их Иисус, и они готовы остановиться, желая побыть с Ним, но Иисус рукой показывает продолжать движение, чтобы быстрее преодолеть открытый участок уже залитой солнцем дороги и достичь лесов, что поднимаются в сторону Афеки. Навевающих прохладу лесов, образующих над караванной тропой зеленый свод. Они вступают под него радостно, с возгласами облегчения. Афека находится гораздо дальше от берега, чем Гамала. В горах. Поэтому Галилейского озера уже не видно. Точнее, больше ничего не видно, так как дорога поднимается между двумя склонами холмов, выступающих в роли ширмы.

⁴Вдова едет впереди и указывает более короткий путь, а именно: сворачивает с караванной тропы на какую-то еще более прохладную и тенистую тропинку, что взбирается в гору. Причину же такого отклонения я понимаю, когда, повернувшись в седле, Сара произносит: «Вот, эти леса мои. Из драгоценных пород деревьев. Из самого Иерусалима приходят и покупают их на сундуки богачам. Эти деревья старые, но дальше у меня есть питомники, и они всё время обновляются. Идите сюда. Смотрите…» И направляет своего осла вниз по крутым спускам, потом вверх, по буграм, затем снова вниз по тропинке среди лесов, где, действительно, есть участки с достигшими зрелости деревьями, уже готовыми к вырубке, и участки, где деревья еще молоденькие, иногда несколько сантиметров от земли высотой, среди зеленых трав, источающих всевозможные горные ароматы.

«Красивые места. И хорошо ухожены. Ты умна», – хвалит ее Иисус.

«О!.. Но для себя одной… Я бы охотнее ухаживала за ними ради сына…»

Иисус не отвечает. Они продолжают путь. Уже видна Афека в окружении яблоневых и других фруктовых садов.

«Та фруктовая роща тоже моя. Слишком много для меня одной!.. Слишком много было и тогда, когда у меня еще был муж, и вечерами мы глядели друг на друга в нашем слишком пустом, слишком большом доме, перед кучей монет, расчетами за слишком большое количество продуктов, и говорили друг другу: „И для кого?” И теперь я снова говорю это…» В словах женщины проступает вся печаль ее бесплодного супружества.

«Бедные всегда найдутся…» – говорит Иисус.

«О, конечно! И мой дом открывается для них каждый день. Но после…»

«Ты имеешь в виду: когда ты умрешь?»

«Да, Господин. Будет грустно оставлять – и кому? – то, за чем так долго ухаживала…»

⁵На лице Иисуса мелькает тень улыбки, исполненной жалости, но Он добродушно отвечает: «В земных вещах ты умнее, чем в том, что касается Неба, женщина. Ты беспокоишься, чтобы твои деревья хорошо росли, и в твоих лесах не образовывались прогалины. Ты огорчаешься, думая, что после за ними не будут так ухаживать, как сейчас. Но мысли эти не очень умные, скорее, и вовсе глупые. Неужели ты считаешь, что в следующей жизни имеют ценность те жалкие вещи, что называются деревьями, плодами, деньгами, домами? И что будет горестно видеть, как они находятся в небрежении? Исправь свои представления, женщина! Там нет здешних представлений, ни в одном из трех царств. В Преисподней ненависть и наказание жестоко помрачают рассудок. В Чистилище жажда искупления вытесняет всякий иной помысел. В Лимбе блаженное ожидание праведников не осквернено ничем чувственным. Земля с ее горестями далека; близка же она только в ее неземных, в духовных, а не в бытовых нуждах. Умершие, если они не осуждены, обращают к Земле свой дух только из сверхъестественной любви, и направляют свои молитвы к Богу о тех, кто на Земле. Ни о чём ином. А когда праведники потом войдут в Божье Царство, чем, по-твоему, будет эта злосчастная тюрьма, эта ссылка, носящая имя Земля, для того, кто созерцает Бога? Чем будут оставленные на ней вещи? Может ли день сожалеть о каком-то коптящем светильнике, когда его освещает солнце?»

«О, нет!»

«Так что же? Зачем тебе вздыхать о том, что оставишь?»

«Я хотела бы, чтобы какой-нибудь наследник продолжил…»

«Наслаждаться земными богатствами, чтобы они стали препятствием к обретению совершенства, тогда как отрешение от этих богатств – лестница, ведущая к обладанию богатствами вечными? Видишь ли, женщина? Главное препятствие получить этого невинного – это не его мать с ее правами на сына, а твое сердце. Он невинный, скорбящий невинный, но всё равно невинный, и за это свое страдание он дорог Богу. Но если ты при помощи своих средств превратишь его в скрягу, в алчного, возможно, порочного человека, то не лишишь ли ты его Божьего благоволения? И могу ли Я, пекущийся об этих невинных, быть безрассудным наставником, который, не раздумывая, позволит своему невинному ученику сбиться с пути? Позаботься сначала о себе самой, избавься от человеческого, которое еще слишком живо в тебе, освободи свою праведность от этой человеческой скорлупы, что подавляет ее, и тогда ты удостоишься быть матерью. Поскольку мать – это не та, кто только рожает или кто любит приемного ребенка, заботится о нем и следит за нуждами его как животного существа. Да, мать этого ребенка родила его. Но она не мать, поскольку не заботится ни о его плоти, ни о его духе. Матерью становятся тогда, когда заботятся прежде всего о том, что уже не умрет, то есть о духе, а не только о том, что умирает, то есть о вещественном. И поверь, женщина, та, что полюбит дух, будет также с любовью относиться и к телу, ведь, обладая правильной любовью, она сама будет праведной».

«Я потеряла ребенка, понимаю это…»

«Не обязательно. Твое желание подтолкнет тебя к святости, и Бог тебя услышит. В этом мире всегда будут сироты».

⁶Они возле первых домов. Афека не тот город, который мог бы соперничать с Гамалой или Иппо. Он больше похож на деревню, чем на что-то другое, однако он не бедный – возможно, потому что расположен на важном пересечении дорог. Место прохождения караванов, направляющихся из глубины территории к озеру или с севера на юг, он вынужден быть во всеоружии, обеспечивая путешественников кровом и одеждой, сандалиями и продуктами, и поэтому в нем множество рынков и множество гостиниц.

Дом вдовы находится рядом с одной из них, на площади, и его первый этаж занимает большая торговая лавка, где есть всего понемногу, ею заведует носатый и бородатый старик, который бранится как окаянный на каких-то прижимистых покупателей.

«Самуил!» – зовет женщина.

«Хозяйка!» – отвечает старик, кланяясь, насколько это позволяют наваленные перед ним тюки с товарами.

«Пришли сюда Илию или Филиппа и встречай меня в доме, – распоряжается вдова, а потом, обращаясь к Учителю, говорит: – Сюда. Заходи в мой дом и будь в нем желанным гостем».

Все заходят, проходя через склад, пока их осликов куда-то уводит прибежавший парнишка. После склада, придающего дому не слишком живописный вид, следует красивый двор с навесами по двум сторонам. В середине – фонтан или, как минимум, бассейн, поскольку вода не струится. По бокам – могучие платаны, затеняющие внешние стены, побеленные известью. На террасу поднимается лестница. Несколько открытых комнат с тех сторон, где нет навесов, подальше от склада.

«Раньше, при моем супруге, здесь было не протолкнуться, и у нас даже устраивались те торговцы, кого ночь застигала тут врасплох.  Навесы – для товаров, стойла – для животных, а бассейн – для водопоя. Проходи в комнаты, – и она пересекает двор наискосок, направляясь к наиболее красивой части дома. Зовет: – Мария! Иоанна!»

Прибегают две служанки, у одной ладони в хлебном тесте, в руке у другой метла.

«Хозяйка! Да пребудет мир с тобою и с нами теперь, когда ты вернулась».

«И с вами. Никаких неприятностей не было за эти дни?»

«Иосиф, этот слабоумный, поломал розовый куст, который ты так любила. Я его крепко отлупила. Ты накажи меня за мою глупость, что я позволила ему ходить возле куста».

«Не имеет значения… – однако на глазах у Сары наворачиваются слезы, и она поясняет: – Мне его привез муж той последней весной, когда еще был здоров…»

«А Илия сломал себе ногу, отчего Самуил пришел в ярость, так как у него не хватает помощников, сейчас ведь бойкая торговля… Упал с лестницы с той стороны, когда свесился, чтобы побелить тебе стены, – говорит вторая женщина и завершает: – Он сильно страдает и останется хромым. А у тебя, хозяйка, было счастливое путешествие?»

«Сверх всякой надежды. Я вернулась вместе с Рабби из Галилеи. Живо! Приготовьте для моих спутников. Заходи, Учитель!»

Они заходят в дом, проходя на виду у двух ошеломленных служанок.

Их принимает просторная, прохладная, тенистая комната, в ней стулья и скамьи с ящиками. Вдова выходит отдать распоряжения. Иисус подзывает апостолов, чтобы отправить их пройти по городу и подготовить души к Его приходу. Входит Самуил, превратившийся из продавца в хозяина дома и сопровождаемый служанками с амфорами и тазами для омовений перед едой, которую несут на широких подносах: хлеб, фрукты, молоко.

⁷Возвращается хозяйка: «Я сказала своему слуге, что здесь Ты. Он умоляет Тебя проявить к нему милосердие. Я тоже прошу Тебя быть милосердным ко мне. Тут будет проходить много народу на праздник Кущей. И это движение начнется сразу после новолуния месяца Тишри. Не знаю, как мы управимся, если он не выздоровеет…»

«Скажи ему, пусть придет сюда».

«Он не может. Не держится на ногах».

«Скажи ему, что Рабби к нему не пойдет, но хочет его видеть».

«Я велю Самуилу и Иосифу привести его».

«Еще чего! Я старый, и я устал», – ворчит Самуил.

«Скажи Илии, чтобы пришел ко Мне своими ногами. Я так хочу».

«Какой-то нищий рабби! Да сам Гамалиил так бы себя не повел!» – опять ворчит старый слуга.

«Молчи, Самуил!.. Прости его, Учитель! Он верный слуга. Родился здесь, в семье домашних слуг моего супруга, старательный, честный… но как старый израильтянин упрям в своих представлениях …» – вполголоса оправдывает его вдова.

«Я понимаю его настрой. Но чудо его поменяет. Пойди сама к Илии и скажи прийти, и он придет».

Вдова уходит, затем возвращается: «Сказала. И сразу убежала, чтобы не видеть, как он наступает на эту ногу, что вся почернела и распухла».

«Ты не веришь в чудо?»

«Я-то верю. Но эта нога ужасает… Я боюсь, что она вся сгниет от гангрены. Она лоснистая, лоснистая… безобразная и… О!» Она прервала речь и вскрикнула, увидев, как слуга Илия бежит к ним проворнее здорового и бросается в ноги Иисусу со словами: «Слава Царю Израилеву».

«Слава одному Богу. Как ты пришел? Как отважился?»

«Я послушался. Подумал: „Святой не может солгать. И не может отдавать безрассудных распоряжений. Я доверяю Ему и верю”, – и пошевелил своей ногой. Она больше не болела, она двигалась. Я наступил на нее, она слушалась. Попробовал шагнуть – смог. И побежал. Бог не посрамит того, кто в Него верит».

«Вставай, муж. Истинно говорю вам, что немногие обладают его верой. Откуда она у тебя?»

«От Твоих учеников, они проходили здесь и проповедовали о Тебе».

«Ты один их слышал?»

«Нет, все. Они ведь тут у нас гостили после Пятидесятницы».

«И только ты один поверил… Твой дух далеко продвинулся по Господнему пути. Продолжай так же».

Старого Самуила раздирают противоположные чувства… Но, как многие в Израиле, он не в силах оторваться от старого ради нового и, оставаясь неподатливым, говорит: «Магия! Магия! Сказано: „Да не оскверняется Мой народ с магами и гадателями. Если кто сделает это, отвращу от него Мое лицо и истреблю его”^[2]. Остерегайся, хозяйка, оказаться неверной нашим законам!» И уходит – суровый, возмущенный, как будто увидел водворившегося в доме демона.

[2] Ср. Лев. 20:6.

«Не наказывай его, Учитель! Он стар! Он всегда так верил…»

«Не бойся. Если бы Мне пришлось наказывать всех тех, кто называет Меня демоном, многие бы гробницы отверзлись, дабы поглотить свою добычу. Я умею ждать… На закате Я буду говорить, а потом покину Афеку. Пока же готов остановиться под твоим кровом».