18 июля 1946.

¹«Не отведешь мальчика обратно к его матери?» – вопрошает Иисуса Варфоломей, обнаруживая Того на террасе глубоко погруженным в молитву.

«Нет. Дождусь, пока она вернется из синагоги…»

«Надеешься, что Господь к ней там обратится… и что она… осознает свой долг? Ты рассуждаешь как мудрый. Но она-то не мудра. Другая мать прибежала бы еще вчера вечером забрать свое дитя. В конце концов… Мы плыли по штормящему морю… она не знала, откуда мы прибываем… Разве она побеспокоилась узнать, не стряслась ли там какая беда с ее мальчиком? Может быть, придет этим утром? Посмотри, как много матерей уже на ногах и, несмотря на ранний час, торопятся развесить праздничные одежды, чтобы те окончательно высохли, и дети надели бы их чистыми ради дня Господня. Какой-нибудь фарисей сказал бы, что они делают низкую работу, развешивая те одёжки. Я же скажу, что они совершают труд любви по отношению к Богу и по отношению к своим детям. Эти женщины большей частью бедны. Вон, посмотри на Марию Вениаминову и Ревекку Михееву. А на той бедной террасе Иоанна: терпеливо распутывает кисти простой одежды своего мальчика, чтобы она казалась не такой бедной и пригодной для священного назначения. А вон еще, на том берегу, что скоро весь будет на солнце, Селида расправляет пока еще небеленое полотно, чтобы эта грубая ткань казалась тонкой, хотя превосходна в ней лишь та жертва, которую она за нее принесла: много-много кусков хлеба, отнятых у голодного желудка, дабы превратить их в конопляную кудель. А вон там, не Адинá ли это натирает зеленью полинялую одежонку своей девочки, чтобы она казалась зеленее? Зато этой не видать…»

«Да изменит Господь ее сердце! Больше Мне нечего сказать…»

²Они продолжают опираться на оградку террасы и глядеть на природу, посвежевшую после бури, которая очистила воздух и омыла зелень. Озеро, еще немного неспокойное и не такое голубое, как обычно, от мутных потоков воды, стекавшей вниз ручьями, что недавно были наполнены и несли густую пыль из пересохших русел, всё равно прекрасно, несмотря на эти примеси охры. Оно похоже на огромный пересыпанный жемчугами лазурит и сияет на ясном солнце, которое сейчас выныривает из-за западных^[1] гор и заставляет вспыхнуть все те капли, что еще остались висеть на ветвях. Ласточки и голуби радостно бороздят очищенный воздух, а среди ветвей щебечут и пищат всевозможные птицы.

[1] Вероятно, всё-таки восточных (orientali вместо occidental).

«Жара уходит. Хорошее время года сейчас. Изобильное и красивое. Словно зрелый возраст. Не правда ли, Учитель?»

«Красивое… да…» Но видно, что мысли Иисуса далеко.

Варфоломей глядит на Него… Потом спрашивает: «О чем думаешь? О том, чтó скажешь сегодня в синагоге?»  

«Нет. Думаю, что больные ждут. Пойдем-ка мы вдвоем их исцелять».

«Мы одни?»

«Симон, Андрей, Иаков и Иоанн ушли вынимать верши, поставленные Фомой к нашему возвращению. Остальные спят. Пойдем мы вдвоем».

³Они спускаются вниз, направляясь в сторону сельских угодий, к домам, разбросанным среди огородов или среди полей, искать больных, укрывшихся в неизменно гостеприимных домах бедняков. Но кто-то уже бежит впереди, догадавшись, куда направляется Учитель, а кто-то Ему говорит: «Подожди здесь, на моем участке. Мы приведем их к Тебе сюда…» И скоро, подобно тому, как воды крошечных ручейков собираются в один пруд, с разных сторон подходят больные, или их доставляют к Тому, кто исцеляет. Совершаются чудеса.

Иисус отпускает их со словами: «Не говорите, если кто станет вас расспрашивать, что Я вас исцелил. Возвращайтесь в те дома, где вы находились. Этот мой ученик до заката разнесет вспомоществование самым бедным».

«Да, не говорите. Этим вы можете Ему навредить. Помните, что сейчас суббота и что многие нас ненавидят», – прибавляет Варфоломей.

«Не станем причинять зло Тому, кто нас облагодетельствовал. Расскажем об этом в наших селениях, не говоря, в какой день мы исцелились», – говорит один, бывший парализованный.

«Больше того, я бы сказал, что нам надо, пока не стемнело, разойтись по округе. Эти фарисеи знают, где нас приютили, и могут прийти проведать…» – говорит другой, у кого была глазная болезнь.

«Правильно говоришь, Исаак. Вчера они слишком долго и о слишком многом выспрашивали… Подумают, что мы устали ждать и отправились до заката».

«А не этот ли апостол видел нас вчера вечером? – спрашивает бывший слепой. – Разве это не он говорил?» 

«Нет. Это был брат Господа. Он нас не выдаст».

«Только скажите, куда пойдете, чтобы я мог найти вас, когда приду», – просит Варфоломей.

Больные советуются друг с другом. Кто-то хочет идти в сторону Хоразина, кто-то – в сторону Магдалы. И они полагаются на Иисуса. Иисус же говорит: «Идите полями, что вдоль дороги на Магдалу. Следуйте вдоль второго потока – и скоро увидите дом. Идите туда и скажите: „Нас послал Иисус”. Вас примут как братьев. Ступайте, и да пребудет с вами Бог, а вы – с Богом, и на будущее не грешите».

⁴И вот Иисус снова в пути, однако Он возвращается в селение не сразу и не по той же дороге, а делает среди огородов полукруг, который выводит Его к роднику рядом с озером, роднику, осаждаемому женщинами, желающими пополнить свои запасы воды, пока еще прохладно и солнце не высоко.

«Наш Рабби! Наш Рабби!» Сбегаются и женщины, и дети, и даже мужчины из народа, в основном, пожилые, и по причине субботы праздные.

«Одно слово, Учитель, чтобы этот день был счастливым», – говорит один старец, держащий за руку ребенка, наверное, своего правнука, коль скоро самому этому старику, явно, лет под сто, а мальчику – не более шести.

«Да, порадуй старого Левия. А заодно с ним и нас».

«Сегодня вас ждет толкование Иаира. Я здесь, чтобы послушать его. У вас мудрый архисинагог…»

«Зачем Ты так говоришь, Учитель? Ты сам архисинагог архисинагогов, Учитель Израиля. Мы признаем только Тебя».

«Так нельзя. Архисинагоги поставлены, чтобы быть вашими учителями, совершать для вас службы, подавая вам пример, дабы сделать вас верными израильтянами. Архисинагоги будут даже тогда, когда уже не будет Меня. У них будет другое имя, другие обряды, но всё равно они будут служителями веры. Вы должны их любить и должны за них молиться. Потому что где есть хороший архисинагог, там будут хорошие верующие, а значит, там будет Бог».

«Мы так и сделаем. Но сейчас скажи нам слово. Нам говорили, что Ты собираешься нас покинуть…»

«У Меня так много овец, рассеянных по Палестине. Все ждут своего Пастуха. Но у вас есть Мои ученики: их всё больше, и они знающие…» 

«Да. Но то, что говоришь Ты, всегда хорошо и понятно для наших невежественных умов».

«Что же вам сказать?..»

«Иисус, мы повсюду Тебя искали!» – кричит Иосиф Алфеев, неожиданно появившийся вместе со своим братом Симоном и группой фарисеев.

«А где может быть Сын Человеческий, как не среди малых и простых сердцем? Вы хотели Меня видеть? Вот он Я. Но сначала, позвольте, Я скажу слово этим людям…

⁵Слушайте. Вам сказали, что Я собираюсь вас покинуть. Это правда, не отрицаю. Но прежде, чем вас покинуть, Я дам вам следующий наказ: тщательно следите за самими собой, чтобы лучше узнать себя, и всё больше приближайтесь к Свету, чтобы суметь его увидеть. Мое слово есть Свет. Сберегайте его в себе, а когда в его сиянии обнаружите пятна или тени, не давайте им покоя, пока не изгоните из вашего сердца. Вы уже не должны оставаться такими, какими были до Моего знакомства с вами. Вы должны стать намного лучше, поскольку теперь знаете гораздо больше. Прежде вы были как будто в потемках, теперь в вас самих есть Свет. Поэтому вы должны быть чадами Света.

Взгляните на небо утром, когда только брезжит рассвет: оно может показаться ясным лишь потому, что не совсем покрыто грозовыми тучами. Но когда свет усиливается и на востоке показывается яркое солнечное сияние, наш удивленный взгляд вдруг видит в синеве неба образующиеся розоватые пятна. Что это? О! это легкие облачка, такие легкие, что, казалось, их и не было, пока свет был неярким; но теперь, будучи освещены солнцем, они проявляются как воздушная пена на просторе неба. И они будут там до тех пор, пока солнце не растопит, не растворит их в своем ярком сиянии. Вот и вы поступайте так же с вашей душой. Всё ближе подносите ее к Свету, чтобы обнаружилось каждое, даже легчайшее облачко, и после держите ее под лучами великого солнца Любви. Она сожжет дотла ваши несовершенства, как солнце заставляет испаряться ту небольшую влагу, что содержится в тех воздушных облачках, которые на рассвете оно рассеивает. Если вы будете долго пребывать в Любви, то сама Любовь будет непрестанно творить в вас чудеса.

Теперь ступайте и будьте хорошими…»

⁶Он отпускает их, идет к двум Своим двоюродным братьям и целует их, предварительно глубоко поклонившись присутствующим фарисеям, среди которых фарисей Симон из Капернаума. Остальные лица для меня новые.

«Мы искали Тебя больше ради них, чем ради себя. Они в поисках Тебя пришли в Назарет, и тогда…» – объясняет Симон Алфеев, указывая на фарисеев.

«Мир вам. В чём же вы нуждались?»

«О! ни в чём. Повидать Тебя, только повидать. Послушать Тебя. Услышать мудрость Твоих речей…»

«Только для этого?»

«На самом деле еще чтобы дать Тебе совет… Ты очень добр, и народ этим злоупотребляет. Этот народ нехороший. И Ты это знаешь. Почему Ты не проклинаешь грешников?»

«Потому что Отец велит Мне спасать, а не губить».

«Ты нарвешься на неприятности…»

«Не важно. Я не могу пренебрегать повелением Всевышнего ради какой бы то ни было человеческой выгоды».

«А если… Знаешь… поговаривают, что Ты угождаешь народу, чтобы воспользоваться им во время мятежа. Мы и пришли Тебя спросить, правда ли это».

«Пришли или вас прислали?»

«Это одно и то же».

«Нет. Однако Я отвечу и вам, и тем, кто вас прислал, что вода, льющаяся из Моего сосуда, это вода умиротворения, что семя, которое Я сею, это семя самоотречения. Я обрезаю горделивые ветви, Я готов корчевать злые насаждения, если они не поддаются прививке, чтобы те не вредили добрым. Но то, что Я называю добром, не совпадает с тем, что зовете добром вы. Ибо добром Я называю послушание, бедность, самоотречение, смирение, любовь, которая уступает всякому смирению и всякому милосердию. Никого не бойтесь. Сын Человеческий не покушается на человеческое могущество, но пришел вложить силу в души. Ступайте и доложите, что Агнец никогда не станет волком».

«Что Ты имеешь в виду? Ты нас плохо понимаешь, и мы Тебя плохо понимаем».

«Нет, мы с вами очень хорошо понимаем друг друга…»

«Что ж, значит, Ты знаешь, зачем мы пришли?»

«Да, чтобы сказать Мне, что Я не должен говорить с этими людьми. И вам невдомёк, что вы не можете Мне запретить, как и любому израильтянину, войти туда, где читают и изъясняют Писания и где имеет право выступить любой обрезанный».

«Кто это Тебе сказал? Иаир, не так ли? Мы доложим об этом».

«Я еще не виделся с Иаиром».

«Ты врешь».

«Я есть Истина».

Какой-то мужчина из вновь образовавшейся толпы говорит: «Он не врет. Иаир вчера до заката отправился в путь с женой и дочерью; пошел их проводить, а здесь оставил помощника, пошел их проводить к умирающей матери и вернется лишь после того, как совершит очищение».

Фарисеи не рады тому, что не могут изобразить Иисуса лжецом, но рады узнать, что Он остается без наиболее влиятельного из Своих капернаумских друзей. Они переглядываются между собой: целая пантомима взглядов.

⁷Иосиф Алфеев, старший в семействе, чувствует, что должен защитить Иисуса, и обращается к фарисею Симону: «Ты оказал мне честь, пожелав разделить со мною хлеб-соль, и Всевышний примет во внимание это почтение, оказанное потомкам Давида. Ты показался мне праведным. Вот этого моего Брата обвиняют эти фарисеи. Вчера они сказали мне, главе нашего дома, что единственная их печаль состоит в том, что Иисус пренебрегает Иудеей, ведь, будучи Мессией Израиля, Он должен любить и просвещать одинаковым образом весь Израиль. Я нашел этот довод справедливым и собирался пересказать его своему Брату. Но почему же сегодня они говорят такое? Пусть хотя бы скажут, почему Он не должен говорить. Мне неизвестно, чтобы Он говорил что-либо, противоречащее Закону и Свиткам. Приведите основания – и я смогу убедить Иисуса говорить по-другому».

«Твоя речь справедлива. Ответьте этому мужу… – говорит фарисей Симон. – Сказал ли Он что-либо… кощунственное?»

«Нет. Однако Синедрион обвиняет Его в разделении, в попытке разобщения нашего народа. Царь должен быть Царем Израиля, а не одной Галилеи».

«Вся родина дорогá, и всего дороже в ней – родные места. Эта Его любовь к Галилее – недостаточно веская причина для наказания. В конце концов, мы из рода Давида и потому…»

«Пусть тогда приходит в Иудею. Пусть не презирает нас».

«Ты слышишь? Это честь для Тебя и для нашего семейства!» – говорит Иосиф полуназидательно и полузаносчиво.

«Слышу».

«Я Тебе советую уступить их пожеланию. Оно благое и весьма почетное. Ты сам говоришь, что хочешь мира. Вот и положи конец размолвке между этими двумя регионами, раз уж Тебя любят от одной границы до другой. Ты, несомненно, это сделаешь. О! Конечно, Он это сделает. Я ручаюсь за Него, Он ведь слушается старших».

«Сказано: „Нет никого выше Меня. Нет другого бога пред лицом Моим”^[2]. Я всегда подчинюсь тому, чего хочет Бог».

[2] Ср. Ис. 45:5.

«Слышите? Так что можете спокойно идти».

«Мы слышим. Но прежде, чем идти, Иосиф, мы хотим узнать, чего именно от Него хочет Бог».

«Бог хочет того, чтобы Я исполнил Его волю».

«И в чём же она? Скажи».

«Чтобы Я собрал овец Израиля и объединил их в одно стадо. И Я это сделаю».

«Мы примем во внимание эти Твои слова».

«Это было бы хорошо. Да пребудет с вами Бог», – Иисус отворачивается от группы фарисеев и направляется к дому.

⁸Его двоюродный брат Иосиф, отчасти довольный, отчасти не очень, пристраивается сбоку и покровительственным тоном начинает Его поучать, что, дескать, если уметь с ними обращаться (как это продемонстрировал он), если полагаться на родственников (как это, к счастью, было сегодня), если помнить, что мы имеем право на престол (как потомки Давида), и так далее, то даже фарисеи становятся хорошими друзьями.

Иисус перебивает его: «И ты этому веришь? Веришь их словам? Воистину, достаточно гордости и лживой похвалы, чтобы закрыть шорами самое острое зрение».

«Тем не менее, я бы… пошел им навстречу. Не жди, что они с триумфом понесут Тебя под крики осанны… Вот так сразу… Ты должен их покорить. Немного смирения, Иисус. Немного терпения. Честь заслуживает любой жертвы…»

«Довольно! Ты рассуждаешь по-человечески и даже более того. Пусть Бог тебя простит. И пусть просветит тебя, брат. Но отойди в сторону, потому что ты Меня огорчаешь. И умолчи об этих глупых советах перед своей матерью, братьями и перед Моей Матерью».

«Ты хочешь Себе погибели! Ты причина и наших, и Своих бедствий!»

«Зачем ты пришел, если ты всё такой же? Я еще не страдал за тебя. Но Я это сделаю. Вот тогда…»

Иосиф ушел раздраженный.

«Ты ему неприятен… Он как наш отец, Ты ведь знаешь. Старый израильтянин…» – шепчет Ему Симон.

«Когда он поймет – увидит, что Мое поведение, неприятное ему сейчас, было святым…»

⁹Они на пороге дома. Заходят. Иисус велит Петру: «Позаботься, чтобы к закату была готова лодка. Мы проводим обеих Марий до Тивериады, а Симон проводит их до дома. С тобой, кроме твоих товарищей-рыбаков, пойдет Матфей. Остальные побудут здесь и подождут нас».

Петр отводит Иисуса в сторонку: «А вдруг придет тот, из Антиохии? Я говорю это из-за Иуды Искариота…»

«Твой Учитель говорит тебе, что мы встретим его на пристани в Тивериаде».

«А, вот оно как! – и громким голосом: – Лодка будет готова».

¹⁰«Мать, поднимись ко Мне. Давай проведем эти часы вместе».

Мария молча следует за Ним. Они входят в верхнюю комнату, прохладную и тенистую благодаря прикрывающей ее виноградной лозе и создающим тень занавескам.

«Ты уходишь, Мой Иисус?!» Мария очень бледна.

«Да, пора».

«И Мне не надо приходить на праздник Кущей? Сын Мой!..» В голосе Марии рыдание.

«Мама! Ну что такое? Мы же не в первый раз разлучаемся!»

«Не в первый, это правда. Но… О! Я помню всё то, что Ты сказал Мне в лесу возле Гамалы…^[3] Сын Мой! Прости бедную женщину. Я Тебя послушаюсь… С Божьей помощью Я буду стойкой… Только хочу, чтобы Ты дал Мне одно обещание…»

[3] В 455.4–5.

«Какое, Мать Моя?»

«Что Ты не станешь скрывать от Меня тот страшный час. Ни из жалости, ни из недоверия ко Мне… Это было бы слишком горько… и слишком мучительно… Горько, потому что… Я узнала бы обо всём внезапно и от тех, кто не любит Меня так, как любишь Ты эту бедную Маму… И Мне было бы мучительно думать, что, может быть, в ту минуту, когда Я пряду или тку, или ухаживаю за голубями, Ты, Мое Дитя, будешь приговорен к смерти…»

«Не бойся, Мать. Ты узнаешь… Но это не последнее наше прощание. Мы еще увидимся…»

«Действительно?»

«Да. Мы еще увидимся».

«И Ты мне скажешь: „Иду на Свое Жертвоприношение”? О!..»

«Такого не скажу. Но Ты поймешь… А потом настанет покой. Великий покой… Представь: исполнить всё то, чего хочет Бог от Нас, Своих Чад, ради блага всех остальных чад. Великий покой… Покой совершенной любви…»

Он заключил Ее в сыновних объятьях и крепко прижимает к сердцу: Он – намного более рослый и крепкий, Она – более миниатюрная, юная нетленной юностью Своего тела и внешнего облика, наброшенного на вечную юность Ее непорочного духа.

И Она героически, самоотверженно повторяет: «Конечно, конечно. То, чего хочет Бог…»

И больше никаких слов. Двое Совершенных уже приносят жертву Своего крайне сурового послушания. Слёз тоже нет, нет и поцелуев. Есть только Двое совершенно любящих, которые возлагают Свою любовь к ногам Бога.