23 июля 1946.

¹Тивериада вытолкнула всех своих обитателей на берега или на само озеро, чтобы найти облегчение в виде легкого ветерка, дующего над водой и колышущего деревья в садах вдоль побережья. В то время как богачи этого города, где по множеству причин соединилось и перемешалось множество народов, предаются утешению на прогулочных лодках или наблюдают из зелени своих тенистых садов за перемещениями этих лодок по бирюзовым водам, уже очистившимся от той желтизны, что принес туда ливень накануне вечером, бедняки, особенно дети, резвятся на пляже, куда доходят небольшие волны, чтобы там и умереть, и их визги от холодной воды, обдающей их выше, чем они хотели бы, напоминают крики ласточек.

Лодки Петра и Иакова приближаются к берегу и направляются к небольшому пирсу.

«Нет, к саду Иоанны», – распоряжается Иисус.

Петр повинуется без звука, и его лодка в сопровождении лодки-двойника, сделав безупречный разворот, оставляющий за собой пенистый след в форме вопросительного знака, отклоняется в сторону причала у сада Хузы, подходит к нему и останавливается. Иисус высаживается первым и подает руку обеим Мариям, помогая им сойти на этот маленький мол.

«Вы сейчас идите к главному пирсу и начинайте проповедовать Господа. Увидите человека, который к вам подойдет и спросит, где Я. Это тот муж из Антиохии. Приведите его ко Мне после того, как отпустите людей».

«Да… но… Что мы должны говорить людям? О том, что Ты пришел, или возвещать Твое учение?»

«О том, что Я пришел. Скажите, что на рассвете Я буду говорить в Тарихее и исцелять больных. Кто-нибудь из вас пусть присмотрит за лодками, или приставьте к ним кого-то из учеников, чтобы они были готовы к отплытию. Ступайте, и да пребудет с вами мир». И Он направляется в сторону калитки, что запирает выход на эту маленькую пристань. Обе Марии молча следуют за Ним.

²В просторном саду, где всё еще попадаются, хотя и очень редко, упрямые цветущие розы, никого не видно. Но слышны радостные крики двух играющих малышей.

Просунув ладонь между узорчатыми завитками калитки, Иисус пытается сдвинуть засов, но безуспешно. Ищет что-нибудь такое, чем можно было бы пошуметь и привлечь внимание. Но ничего нет. Тогда, заслышав, что тоненькие голоса двух детей приблизились, Он громко зовет: «Мария!» Оба голоса мгновенно умолкают… Иисус повторяет: «Мария!»…

И вот туда, на середину лужайки, подстриженной, как ковер, из которого вырастают ухоженные розовые кусты, короткими осторожными шажками, прижимая пальчик к губам, выходит девчушка, ее глаза испытующе всматриваются во все стороны, а затем, в нескольких шагах позади, Матфий за которым следует беленький, словно пена, ягненочек.

«Мария! Матфий!» – громко кричит Иисус.

Его голос притягивает взгляды невинных деток. Оба обращают взор в сторону калитки и видят, что, прижавшись лицом к решетке, им улыбается Иисус.

«Господь! Беги, Матфий, к маме… Позови Илию или Михея… Пусть придут и откроют…»

«Сходи ты. Я пойду к Нему…» И они несутся оба, простирая вперед руки, – две бабочки: одна белая, другая розоватая с темной головкой.

Но на бегу, по счастью, зовут слуг, и те прибегают, вооруженные лейками и граблями, так что в конце концов калитка отпирается, и двое детей ныряют в объятья Иисуса, который целует их и переступает порог, держа их за руку.

³«Мама в доме со своими подругами. В таких случаях нас отсылают, потому что мы там не нужны», – проворно объясняет Матфий.

«Не говори так плохо. Нас отсылает мама, потому что те дамы – римлянки, и они всё еще говорят о своих богах, а мы, спасенные Иисусом, должны признавать только Его. Вот почему это, Господь. Матфий слишком мал и не понимает», – говорит старшая, милая в своей рассудительности пережившего страдания ребенка, в силу чего она оказывается не по летам зрелой и взрослой.

«Отец тоже нас отсылает, когда приходят те, кто при Дворе. А мне бы так хотелось, потому что почти все они солдаты… воины… Война! Война – это здорово! Она несет победу! Прогонит римлян. Долой Рим! Да здравствует царство Израиля!» – гордо восклицает малыш.

«Война – это не здорово, Матфий, и часто в войне не побеждают, и тогда из подданных становятся рабами».

«Но Твое Царство должно победить. А чтобы оно настало, начнется война. И всех прогонят прочь, даже Ирода, и Ты будешь царем».

«Да замолчи ты, глупый. Ты же знаешь, нельзя повторять то, что слышишь. Правильно, что тебя прогоняют. Неужели ты не понимаешь, что можешь причинить зло отцу, матери и даже Иисусу, когда такое говоришь? – высказывается Мария. А после поясняет: – Однажды пришел тот человек, он как будто принц и родственник Ирода, и еще он Твой ученик, пришел поговорить с отцом. И они так сильно кричали, они были не одни, там было много других…»

«Все красивые, с красивыми мечами, и говорили о войне…» – перебивает Матфий.

«Молчи, говорю! И так сильно кричали, что их было слышно, и с тех пор этот глупыш только об этом и говорит. Скажи ему Ты, что так нельзя… Мама уже говорила, а отец пригрозил, что отведет его на вершину Большого Ермона и оставит в какой-то пещере вместе с глухонемым рабом до тех пор, пока он не научится молчать. А там ему придется молчать, потому что, если он будет говорить с тем рабом, тот не услышит и не ответит, а если закричит, придут орлы и волки и съедят его…»

«Действительно, страшное наказание, – улыбаясь говорит Иисус и гладит мальчика, который, утратив смелость, прижимается к Иисусу, будто уже видит орлов и волков, готовых поглотить его целиком, включая его несдержанный язычок. – Действительно, страшное наказание», – повторяет Он.

«То-то и оно! И я боюсь, что оно его постигнет и я останусь без Матфия, – и плачу… А он не жалеет ни меня, ни маму, и добьется, что мы умрем от горя…»

«Я же не нарочно… Услышал… и говорю… Так здорово… думать, что римлян победят и прогонят Ирода и Филиппа, а Иисус будет Царем Израиля», – заканчивает он шепотом, пряча лицо в одеждах Иисуса, чтобы еще сильнее приглушить звук своего голоса.

⁴«Матфий больше никогда не будет говорить этих вещей. Он обещает это Мне и сдержит слово. Не правда ли? Так что его не съедят, Иоанна и Мария не умрут от горя, Хуза не будет сердиться, а Меня не будут ненавидеть. Потому что, видишь ли, Матфий, говоря такие вещи, ты навлекаешь на Меня ненависть. Тебе приятно, что Иисуса будут преследовать? Представь, как горько ты пожалеешь, если однажды тебе придется сказать самому себе: „Это я допустил, что спасшего меня Иисуса стали преследовать, и всё из-за того, что я повторял то, что случайно услышал“. Это ведь были люди. А люди частенько упускают из виду Бога, потому что они грешны. Не замечая Бога, они не замечают Премудрости и совершают ошибки даже из благих побуждений или из тех, которые таковыми считают. А вот дети хорошие. Их души видят Бога, и Бог почиет у них в сердце. Поэтому они должны понимать эти вещи мудро и говорить, что Мое Царство установится не силой – на Земле, но любовью – в человеческих сердцах. И должны молиться, чтобы люди понимали это Мое Царство так, как его понимают дети. Молитвы детей доставляются их ангелами на Небо, и Всевышний обращает их в благодеяния. А Иисус нуждается в этих благодеяниях, чтобы превратить людей, думающих о войне и о временном царстве, в апостолов, понимающих, что Иисус – это мир, и что Его Царство – духовное и небесное. Видишь этого ягненочка? Разве может он растерзать?»

«Ну нет! Если б мог, отец бы не стал его нам дарить, чтобы он нас не растерзал».

«Вот, ты правильно сказал. Так и Отец, который на Небе, ни за что не послал бы Меня, если бы у Меня была способность и желание терзать. Я сам Ягненок и Пастух. Кроткий и послушный, как ягненок, Тот, кто соединяет любовью, посохом доброго Пастуха, а не копьем и мечом воина. Понял? А пообещаешь Мне, Мне самому, больше никогда не говорить этих вещей?»

«Да, Иисус. Только… помоги мне Сам… потому что в одиночку…»

«Я тебе помогу. Смотри, я поглажу тебе губы – и они будут знать, как оставаться закрытыми».

⁵«Мой Учитель. Свят этот вечер, что позволил мне Тебя увидеть!» – произносит Ионафан, выбегая из дому и падая в ноги Иисусу.

«Мир тебе, Ионафан. Можно повидать Иоанну?»

«Она уже идет. Отпустила своих римлянок, чтобы пойти к Тебе».

Иисус вопросительно на него смотрит, но ни о чём не спрашивает. Он шагает по направлению к дому, слушая Ионафана, который рассказывает о Хузе, «сильно разочаровавшемся в Ироде», и добавляет: «Ради моей хозяйки прошу Тебя: обуздай его, потому что он хочет такого… что не принесет добра ни Тебе, ни ему, но Тебе в особенности».

⁶Иоанна в роскошном белом одеянии, на которое с головы спадает покрывало, кажущееся серебряной филигранью, до того оно расшито серебром – и я не понимаю, как эта легкая ткань выдерживает такую парчовую серебряную вышивку, – увенчанная тонкой диадемой, слегка заостренной спереди наподобие митры^[1] и усыпанной жемчугами, с жемчугами в ушах на увесистых сережках, с жемчугами на шее, на запястьях и на пальцах – просто явление красоты, чистоты и изящества, – стремительно подходит к Господу и, не заботясь о своей красивой одежде, делает земной поклон прямо на пыльной дорожке, чтобы поцеловать ступни Иисуса.

[1] Конечно, имеется в виду митра западного образца.

«Мир тебе, Иоанна».

«Когда Ты со мною, всегда мир и во мне, и в моем доме… Мать!..» Она делает движение, чтобы поцеловать ступни Марии, но Та заключает ее в Свои объятья и целует. Также она обменивается поцелуями с Марией Алфеевой.

После приветствий Иисус говорит: «Мне надо поговорить с тобой, Иоанна».

«Я готова, Учитель. Мария, мой дом к Твоим услугам. Распоряжайся всем, что вам нужно. Я отойду с Учителем…»

Иисус уже переместился на лужайку, находясь у всех на виду, но достаточно обособленно, чтобы никто не мог Его слышать. Иоанна присоединяется к Нему.

«Иоанна, Мне нужно принять посланца из Антиохии, наверняка от Синтики. Я подумал сделать это у тебя в доме. Здесь, в твоем саду…»

«Ты хозяин всего, что принадлежит Иоанне».

«Даже твоего сердца?» Иисус пристально на нее смотрит.

«Ты уже знаешь, Учитель! Я была в этом почти уверена. Теперь не сомневаюсь. Хуза… мужчины крайне непоследовательны! В них крайне сильна расчетливость! А сочувствия к женам крайне мало! А мы… Что мы вообще значим, даже мы, жены лучших из них? Украшение, которым хвастаются или прячут его, в зависимости от того, насколько это полезно. Актриса, которая должна смеяться или плакать, притягивать и отталкивать, говорить или молчать, демонстрировать себя или прятаться согласно желанию мужчины… всегда ради его выго­ды… Наша участь печаль­на, Господь! Даже унизительна!»

«Взамен Я дал вам способность подниматься выше духовно».

«Это верно. Ты сам узнал или Тебе об этом сообщили? Ты видел Манаила? Он искал Тебя…»

«Нет, Я никого не видел. Он здесь?»

«Да. Мы все здесь… Я имею в виду: все придворные Ирода… и многие – из ненависти к нему. Даже Хуза среди них, с тех пор как по воле Иродиады Ирод находит удовольствие в том, чтобы издеваться над своим управляющим… Господь, помнишь, в Бетэре я говорила Тебе, что он хочет разлучить меня с Тобой, так как опасается опалы у Ирода? Прошло всего несколько месяцев… И теперь он уже хочет, чтобы я… чтобы я… Да, Господь. Он хотел бы, чтобы я убедила Тебя принять его содействие и стать царем вместо Тетрарха… Это должна сделать я, потому что я женщина, а значит подвластна мужчине, и вдобавок еврейская женщина, и потому как никакая другая подчинена воле своего супруга. Вот я и говорю… И не даю Тебе совета… поскольку, надеюсь, заранее знаю, что Ты… о! Ты не сделаешься царем при помощи продажных копий. О!.. что я наделала! Я не должна была так говорить!.. Я должна была сначала дать Тебе выслушать Хузу и Манаила, и других… А если бы я смолчала, разве не поступила бы плохо?.. Господь, помоги мне увидеть, где правда…»

⁷«Правда в твоем сердце, Иоанна. Я сделаюсь Царем и не с помощью римских когорт, и не с помощью израильских копий, даже если бы Рим и Израиль захотели успокоить этот регион при Моем посредничестве. Я уже достаточно понял, чтобы воссоздать ход событий. Матфий произнес неосторожные слова. Ионафан намекнул на нестроения. Остальное договариваешь ты. Я дополню картину так: некая безумная идея Моего воцарения побуждает хороших, но еще не праведных людей вроде Манаила вызвать движения, способные восстановить царство Израиля в соответствии с этой навязчивой идеей большинства. Острая, жгучая потребность отомстить за оскорбление подталкивает в тому же самому других, среди которых и твой супруг. Именно на эти два довода опирается уловка фарисеев, саддукеев, книжников и даже иродиан, состоящая в том, чтобы избавиться от Меня, выставив Меня в глазах наших правителей тем, кем Я не являюсь. Ты отпустила римлянок для того, чтобы Мне это рассказать и не выдать ни Хузу, ни Манаила, ни других. Но истинно скажу тебе, что лучше всех Меня поняли как раз язычники. Они называют Меня философом и, наверное, судят обо Мне как о каком-то мечтателе, фантазёре, неудачнике по их представлениям, так как для них право силы – это всё. Но они поняли, по крайней мере они это поняли, что Я не принадлежу этой Земле и Мое Царство – не земное. Они боятся не Меня, а Моих последователей. Они правы. Эти, кто из любви, кто из гордости, способны на что угодно, лишь бы осуществить свою идею: превратить Меня – Царя царей, всеобщего Царя – в жалкого царька маленького государства… И поистине Я должен всячески остерегаться этих происков, действующих во мраке и подстрекаемых Моими настоящими врагами, которые не в Кесарийском дворце проконсула и не в Антиохийском дворце легата, и даже не в крепости Антония, а обвешаны тфилинами, бахромой и кистями еврейских облачений, и особенно – вместительными тфилинами и распушёнными кистями на широких облачениях фарисеев и книжников, демонстрирующими их еще более широкую приверженность Закону. Но Закон в сердце, а не в облачениях… Если бы он был в сердце у тех, которые ненавидят друг друга, но теперь, чтобы причинить вред, объединяются, забыв про свою ненависть – про ту ненависть, что копала глубокие рвы между одним и другим сословием Израиля, которые сейчас уже не разделены, но уравнялись, поскольку эти рвы наполнены ненавистью ко Мне, – если бы Закон был у них в сердце, а не был бы привешен, привязан к их одежде, у них на лбу, на руке так же, как дикарь вешает на себя амулеты, раковины, кости, клювы стервятников из суеверий и ради украшения, если бы этот Закон был у них в сердце, если бы Премудрость была записана не внутри тфилинов, но в глубине их души, они бы поняли, кто Я такой, и что им не следует выступать против Меня с целью Меня уничтожить как Слово и как Человека. Так что Я вынужден защищаться и от друзей, и от врагов, одинаково неправых как в своей ненависти, так и в своей любви. Я вынужден пытаться направлять эту любовь и умерять эту ненависть. Я делаю это ради исполнения Своего долга. И Я буду его исполнять, пока не установлю Мое Царство, омочив Своей Кровью его камни, чтобы они крепче схватились. Когда вы будете окроплены Моею Кровью, ваши сердца перестанут колебаться. Я говорю о сердцах верных Мне людей. О твоем, Иоанна, в котором так противоборствуют две воздействующие на тебя силы и две живущие в тебе любви: Я и Хуза».

«Но победителем будешь Ты, Господь».

«Да, победителем буду Я».

«Однако попытайся спасти и Хузу… Полюби того, кого я люблю».

«Я люблю тех, кто любит тебя».

«Полюби Хузу, который Тебя любит…»

«Ложь не идет к этому челу, чистому, как опоясывающие его жемчуга, но которое сейчас покраснело от усилия, желая убедить себя и Меня в любви Хузы».

«И всё-таки он тебя любит…»

«Да, ради своей выгоды. Так же, как ради своей выгоды не любил Меня в Зиве и Сиване^[2]… ⁸А вот и Симон Ионин с чужестранцем. Пойдем к ним…»

[2] Зив и Сиван (у МВ – Zio и Siram) – еврейские месяцы, соответствующие второй половине весны и началу лета.

Они доходят до просторного вестибюля, расположенного за домом, – скорее это полукруглый портик, чем вестибюль. Парк же плавно переходит в дом, в этот полукруглый вестибюль, что смотрит на сад и украшен колоннами, несущими ветвистые розовые кусты, сейчас не цветущие, а также изящные, усыпанные цветами ветви жасмина и еще какие-то вьющиеся лиловые растения, названия которых мне неизвестны.

«Мир тебе, чужестранец. Ты хотел Меня видеть?»

«Здравия и славы, Господин. Я хотел Тебя видеть. У меня для Тебя письмо. Мне его передала одна гречанка в Антиохии. Я сам… Нет, теперь я уже не грек, поскольку принял римское гражданство, чтобы продолжать свою деятельность. Я снабженец римских воинов. Я их ненавижу. Но снабжать их провиантом прибыльно. За всё, что они с нами сделали, я должен был бы подмешивать к их муке цикуту. Но травить надо было бы их всех. Малым числом не отделаешься, будет только хуже… Они считают, что им всё дозволено, потому что они сильны. В сравнении с греками они варвары. Они всё украли у нас, чтобы приукраситься за наш счет и притвориться цивилизованными. Но стоит поскрести внешний слой, закрашенный нашей культурой, и ты обнаружишь всё тех же Амулиев, Ромулов и Тарквиниев… Обнаружишь всё того же Брута, убийцу своего благодетеля. Теперь у них Тиберий! Но этого для них еще мало! У них Сеян. Они получают то, в чём состоит их благо. Железо, цепи, совершённые ими преступления оборачиваются против них же самих и уязвляют плоть этих грубых римлян. Мало, еще слишком мало. Но предписанное законом произойдет. Когда это чудови­ще станет огромным, оно низвергнется под собственной тяжестью и распадется. И побежденные посмеются над его громадным трупом и снова станут победителями. Да будет так. Ноги всех завоевателей да будут топтать ту^[3], которая всё подавила своей грубой экспансией… Однако прости меня, Господин. Меня в очередной раз накрыла моя вечная боль… ⁹Я говорил, что одна гречанка передала мне для Тебя письмо и сказала мне, что Ты совершенно добродетельный Человек. Добродетельный… Ты молод для этого… Великие души Эллады потратили свою жизнь, чтобы немного к этому приблизиться… Однако та женщина рассказала мне о Твоем намерении. Если Ты в самом деле веришь в то, чему учишь, то Ты велик. Правда ли, что Ты живешь и готовишься к смерти, чтобы даровать миру умение жить как боги, а не как скоты, что сейчас люди и делают? Правда ли, что Ты утверждаешь, что есть только одно богатство, достойное того, чтобы к нему стремиться: богатство добродетелей? Правда ли, что Ты пришел ради искупления, но согласно Твоим поучениям это искупление начинается в нас самих? Правда ли, что мы обладаем душой и должны заботиться о ней, ибо она по своей природе божественна, бессмертна и нетленна, но что мы, только мы сами, живя по-скотски, можем лишить ее божественности, хотя и не в силах ее уничтожить? Ответь, о Великий!»

[3] Рим (Roma) – женского рода.

«Правда. Всё правда».

«Клянусь Зевсом! Это же говорил наш Величайший. Но это было похоже на музыку, в которой не хватает одной ноты, на лиру, в которой не хватает одной струны. Всякий раз ощущалась пустота, непреодоленная нашим философом. Ты ее заполнил, если Ты действительно пришел не только чтобы учить, но также чтобы умереть, не понуждаемый к тому другими, а по собственной воле повинуясь Богу, что превращает Твою смерть из самоубийства в самопожертвование… Клянусь божественной Палладой! Никто из наших богов никогда не делал подобного. Из чего я заключаю, что Ты больше них. Та гречанка говорит, что они не существуют, а есть только Ты… Значит, я разговариваю с богом? А может ли бог так просто слушать какого-то вора-снабженца, ничтожного человека, ненавидящего врагов? Почему Ты меня слушаешь?»

«Потому что вижу твою душу».

«Ты ее видишь?!! Какая она?»

«Искривленная, испачканная, змееволосая, горестная, невежественная, несмотря на то что твой ум сильно отличается от варварского. Но внутри твоего неказистого храма есть алтарь, который ждет, подобно тому алтарю, который есть в Ареопаге и который ждет того же самого^[4]. Ждет истинного Бога».

[4] Ср. Деян. 17:23.

«В таком случае, Тебя, ведь гречанка утверждает, что Ты и есть истинный Бог. Но, клянусь Зевсом, то, что Ты говоришь о моей душе, это правда. Ты яснее и определеннее Дельфийского оракула. Но Ты проповедуешь мир, любовь и прощение. Трудные добродетели. И воздержание проповедуешь, и всякого рода честность… Быть такими значит быть богами, превосходящими самих богов, потому что те… о! они не являются ни мирными, ни честными, ни великодушными!.. Они – совершенство злых человеческих страстей, исключая Минерву: та хотя бы мудра… Та же самая Диана!.. Чистая, но жестокая… Да, быть такими, как Ты проповедуешь, значит быть выше богов. Если б я стал богом… вроде прекраснейшего Ганимеда! Он, юноша, похищенный олимпийским орлом, стал божественным виночерпием. Зенон же, поставщик фуража для хозяев-варваров, станет богом… ¹⁰Позволь, я углублюсь в эту мысль, а Ты пока почитай письмо той женщины…» И мужчина принимается ходить взад-вперед, словно перипатетик.

Усталый Петр, видя, что разговор предстоит долгий, уже успел удобно устроиться, усевшись на скамью в атриуме, и в этом прохладном месте на мягких подушках, брошенных на скамью, начал потихоньку засыпать… Однако, должно быть, держал ухо востро, поскольку его будит звук разламываемой печати и разворачиваемого пергамента, и он вскакивает на ноги, потирая сонные глаза, и подходит к Учителю, который читает, стоя под светильником из пластин нежно-лиловой слюды. Предназначенный для освещения этого места, с тем чтобы в ясные ночи не лишать его очарования лунного света, светит он слабо, отчего Иисус держит лист высоко, стараясь разобрать слова, и Петр, стоя возле Него и будучи намного ниже Иисуса, пытается вытягивать шею, вставать на цыпочки, чтобы увидеть, но не может.

«Это Синтика, да? Что говорит? – спрашивает он дважды и умоляет: – Читай вслух, Учитель!»

Но Иисус отвечает: «Да. Это она… После…» – и всё читает, читает и, закончив первый лист, складывает его и прячет в складках Своего пояса и принимается за чтение второго листа.

«Сколько написала, а? Как там Иоанн? А кто он, тот человек?» Петр настойчив, как ребенок.

Иисус до того сосредоточен, что уже его не слышит. Второй лист также прочитан, и его ждет участь первого.

«Они там истреплются. Дай их мне подержать… – и наверняка думает: – и взглянуть на них глазком». Но, поднимая глаза, чтобы проследить за руками Учителя, разворачивающими третий, и последний лист, замечает на светлых ресницах Иисуса блестящую слезу. «Учитель?! Ты плачешь?! Отчего, мой Учитель?» – говорит он и придвигается к Нему, обнимая за талию своей короткой и мускулистой рукой.

«Иоанн умер…»

«О, бедняга! Когда?»

«С первым летним зноем… Так хотел нас увидеть…»

«Ох! бедный Иоанн!.. Ну да… он был на грани!.. Это горе от разлуки… Всё из-за каких-то гадов! Узнать бы их по имени!.. Читай вслух, Господь. Я ведь любил его, Иоанна!»

«После. После прочту. Помолчи пока».

Иисус внимательно читает… Петр опять вытягивается, чтобы увидеть… Чтение окончено… Иисус складывает лист и говорит: «Позови Мою Мать».

«Не прочтешь?»

«Подожду остальных… А пока отпущу того человека».

¹¹В то время как Петр заходит в дом, где находятся ученицы с Иоанной, Иисус переключается на грека: «Когда отбываешь?»

«О! я должен отправиться в Кесарию к проконсулу, а затем, закупив товары, в Яффу. Отправлюсь через месяц, как раз успею до ноябрьских штормов. Отправлюсь морем. Я Тебе нужен?»

«Да, для ответа. Гречанка говорит, что Я могу тебе доверять».

«Нас называют лицемерными. Но мы способны также и на обратное. Доверься мне. Можешь приготовить письмо и на праздник Кущей искать меня у Клеанфа: он снабжает меня сырами из Иудеи для римских столов. Третий дом после источника в деревне Виффагия. Не ошибешься».

«Ты тоже не ошибешься, если продолжишь следовать тем путем, на который встал. Прощай, муж. Пусть греческая культура приведет тебя к христианской».

«Ты не упрекаешь меня за ненависть?»

«Ты считаешь, Я должен?»

«Да. Ты ведь порицаешь ненависть как недостойную страсть и гнушаешься местью».

«А ты сам что об этом думаешь?»

«Что, кто не испытывает ненависти и прощает, тот более велик, чем Юпитер».

«Так достигни этого величия… Прощай, муж. Пусть твоя семья полюбит Синтику – и в изгнании, в котором вы находитесь, вы выйдете на путь к своему бессмертному Отечеству: к Небу. Кто верит в Меня и воплощает Мои слова, тот обретет это Отечество. Да осияет тебя Свет. Ступай с миром».

Мужчина прощается и отходит. Потом останавливается, возвращается назад и спрашивает: «Я не услышу Твоих речей?»

«На рассвете Я буду говорить в Тарихее. Но после пойду в сторону Сирофиникии, а потом, не знаю по каким дорогам, в Иерусалим».

«Я Тебя разыщу. А завтра буду в Тарихее, чтобы рассудить, таково ли Твое красноречие, какова мудрость». Он окончательно уходит.

¹²Женщины уже в атриуме и вместе с Петром обсуждают смерть Иоанна. Но пришли также и остальные, бывшие в городе, чтобы оповестить, что завтра утром Рабби будет в Тарихее. Все говорят о бедном Иоанне из Эндора, и им не терпится всё узнать.

«Он умер, Сын?» – спрашивает Мария.

«Да. Он упокоился».

«Действительно, его страдания закончились», – вздыхает Петр.

«Он окончательно вышел из своей тюрьмы».

«Было бы правильнее, если б ему не пришлось испытать эту последнюю боль изгнания», – с чувством замечает Иуда Алфеев.

«Дополнительное очищение».

«О! не желал бы я себе такого очищения. Что угодно, но только не умирать вдали от Учителя!» – восклицает Иаков Зеведеев.

«И всё-таки… все мы умрем так… Учитель… забери нас с Собой отсюда!» – высказывается Андрей после остальных.

«Не знаешь, чего просишь, Андрей. Здесь ваше место до тех пор, пока Я вас не позову. ¹³Но послушайте, чтó пишет Синтика.

„Синтика Христова Христу Иисусу – здравствовать.

Муж, который доставит Тебе эти листы, это мой соплеменник. Он пообещал мне искать Тебя, пока не найдет, отведя себе в качестве последнего места Вифанию, где оставит это письмо у Лазаря, если нигде не сможет Тебя найти. Он человек, который изо всех сил старается оправиться от зла, полученного им и его предками от Рима. Рим трижды наносил им удары, причем по-разному и всегда в своем стиле. Он с греческим остроумием говорит, что теперь он доит тибрских коров, чтобы заставить их извергнуть эллинских коз^[5]. Он поставщик дома легата и многих римских домов этого маленького Рима и большого города – царицы Востока. Кроме того, помимо этих изысканностей для богачей, он с помощью хитрого обхождения, состоящего в угодливых подношениях, прикрывающих его неисцелимую ненависть, добился того, что захватил поставки для когорт Востока. Его методов я не одобряю. Но у каждого свои принципы. Я предпочла бы хлеб, выпрошенный мной на улице, шкатулкам золота, полученным от угнетателей. И я бы всё время так и делала, если бы другая причина, не связанная с выгодой, не подталкивала меня сейчас подражать этому греку ради достижения своей цели.

[5] Эллинские козы – символ монет, на которых часто изображалась вскормившая Зевса коза Амалфея или ее «рог изобилия».

Но, по сути, он добрый человек, и его жена, трое дочерей и сын тоже добрые. Я с ними познакомилась в маленькой школе в Антигонии: когда в начале весны заболела его мать, я лечила ее своим бальзамом и таким образом попала в их дом. Многие дома охотно приняли бы меня как наставницу или вышивальщицу: дома знатных и торговых людей. Но я предпочла этот по одной причине, но не потому, что это дом греков. Сейчас Тебе поясню.

Я прошу Тебя быть снисходительным к Зенону, даже если Ты не в состоянии одобрить его образ мыслей. Он похож на некоторые засушливые почвы, на поверхности они кварцевые, но под жесткой коркой – превосходные. Надеюсь, мне удастся снять эту корку, образовавшуюся от многих скорбей, и обнажить хорошую почву. Это было бы большим подспорьем для Твоей Церкви, так как Зенон известен и связан со многими в Малой Азии и Греции, не считая Кипра, Мальты и даже Иберии, где у него повсюду родственники и друзья, такие же, как он, греки, подвергшиеся преследованиям, или даже римляне из числа воинов либо магистратов, которые когда-нибудь будут крайне полезны для Твоего дела.

¹⁴Господь, пока пишу, с одной из террас дома я вижу Антиохию с ее причалами на реке, дворцом легата на острове, с ее царскими улицами, с ее стенами и сотнями мощных башен, а если обернусь – вижу гребень Сильпиуса, нависающий надо мною своими казармами, и другой дворец легата. Так что я между двумя проявлениями римского могущества, я, бедная женщина, подвластная, одинокая. Но они меня не пугают. Наоборот, я думаю, что то, на что не способен гнев стихий и сила восстания целого народа, осуществит слабость, не внушающая подозрений, презираемая сильными мира сего кажущаяся слабость тех, кто есть сила, ибо они обладают Богом: Тобой.

Думаю, и говорю это Тебе, что эта римская сила станет силой христианской, когда узнает Тебя, и что нашу работу надо будет начинать именно с цитаделей языческого римского духа, поскольку они всегда будут хозяевами мира, и христианский дух Рима будет означать универсальное христианство. Когда это будет? Не знаю. Но чувствую, что будет. Так что я с улыбкой гляжу на эти свидетельства римского могущества, думая о том дне, когда они поставят свои знамена и свою силу на служение Царю царей. Гляжу на них, как глядят на друзей, которые еще не знают, что могут принести пользу, которые заставят страдать, прежде чем покорятся, но если уж покорятся, то понесут Тебя и знание о Тебе до самого края земли.

Я, бедная женщина, осмеливаюсь говорить Моим старшим братьям в Тебе^[6], что когда настанет час покорения мира Твоему Царству, это покорение душ Истине должно будет начаться не с Израиля, слишком замкнутого в своем Моисеевом ригоризме, еще усиленном ригоризмом фарисеев и других сословий, чтобы быть покоренным, но отсюда, с римского мира, с его ответвлений – тех щупалец, с помощью которых Рим душит всякую веру, всякую любовь, всякую свободу, если они ему не по вкусу и ему не выгодны.

[6] Т. е. во Христе.

Ты-то знаешь это, Господь. Но я говорю для наших братьев, которые не в силах поверить, что и мы, язычники, тоже жаждем Блага. Этим братьям я скажу, что под языческой броней есть сердца, разочарованные пустотой язычества, пресытившиеся той жизнью, которую они проводят, потому что так принято, уставшие от ненависти, порока и жестокости. Там есть честные души, но они не знают, на что опереться, чтобы найти удовлетворение своей жажде Блага. Дайте им Веру, которая их удовлетворит. Они будут умирать за нее, неся ее всё дальше и дальше, словно факел во тьме, подобно атлетам эллинских игр”».

¹⁵Иисус складывает первый лист и, пока слушатели обсуждают стилистику, убедительность и идеи Синтики и задаются вопросом, почему она больше не в Антигонии, Он разворачивает второй лист.

Петр, до сих пор сидевший, опять приближается, как будто чтобы лучше слышать, и снова встает на цыпочки, пытаясь подсмотреть и прижимаясь к Иисусу.

«Симон, и так жарко, а ты Меня теснишь, – улыбаясь говорит Иисус. – Вернись на свое место. До сих пор ты разве не слышал?»

«Слышать-то слышал, но не видел. А теперь хочу увидеть, потому что именно с этого листа Ты изменился в лице, и у Тебя появились слезы… И не только из-за Иоанна… Что он умирал, это было известно…»

Иисус улыбается, но с целью не дать Петру подглядывать в написанное из-за спины еще ближе придвигается к колонне, не обращая внимания на то, что отдаляется от светильника, который вместо того, чтобы освещать лист, больше освещает лицо Иисуса.

Петр, решительно настроенный увидеть и понять, подтаскивает скамейку и, поставив ее прямо перед Иисусом, садится, уставившись в лицо Учителя.

«„Я настолько убеждена в этом, что, оставшись одна, покинула Антигонию ради Антиохии, уверенная, что больше смогу потрудиться на этой почве, где, как в Риме, сливаются и смешиваются все народы, нежели там, где главенствует Израиль… Я, женщина, не в силах отправиться завоевывать Рим. Но если Град вне моей досягаемости, я брошу семя в стенах красивейшей из его дочерей, более всего в целой Ойкумене^[7] похожей на свою мать… На сколько сердец оно упадет? В скольких прорастет? В скольких будет перенесено в другие места, ожидая апостолов, чтобы прорасти? Не знаю. И не покушаюсь узнать. Я тружусь и предлагаю свой труд Богу, которого я познала и который отвечает моему духу и уму. В этого Бога я верю как в Бога единого и всемогущего. Знаю, что Он не посрамит имеющего благую волю. Этого мне достаточно, и это поддерживает меня в моем делании.

[7] Использованы латинизмы: Urbe (Град) и Orbe (мир, Ойкумена).

¹⁶Учитель, Иоанн умер в шестой день до июньских нон по римскому счислению, – почти что на новолуние Таммуза по еврейскому. Господь… К чему пересказывать то, что Ты знаешь? И всё же я расскажу для наших братьев. Иоанн умер как праведник, а зная, как он на самом деле страдал, я бы сказала: как мученик. Я ухаживала за ним со всем сочувствием, на какое способна женщина, со всем уважением, какое мы испытываем перед героем, со всей любовью, какую мы чувствуем к брату. Но это не избавило его от мучений, таких, что я не из отвращения или усталости, а из сострадания молила Предвечного призвать его к покою. Сам он говорил: к свободе.

Какие слова вылетали из его уст! Может ли вообще человек, дошедший до дна, как он сам говорил, подняться к такому свету мудрости?  О! смерть – это действительно тайна, приоткрывающая наше происхождение, а жизнь – это декорация, за которой прячется тайна. Декорация, что дается нам не прорисованной, и мы сами можем отделывать ее так, как нам угодно. Он написал на ней много чего, и не всё было красиво. Но последние вещи оказались превосходными. От мрачного дольнего неба, на котором были изображены человеческое горе и человеческое насилие, он, словно искусный художник, переходил ко всё более светлым образам, украсив добродетелью конец своей христианской жизни и закончив ярким сиянием души, потерявшей себя в Боге. Я говорю Тебе: он не произнес, а пропел свою последнюю поэму. Не умер, а вознесся. И я не могла бы отчетливо различить, когда в нем еще говорил человек, а когда говорил уже его дух, порождение Бога.

Господь, Ты знаешь, я перечитала все произведения философов в поисках пищи для души, связанной двойными цепями моего рабства и язычества. Но то были человеческие творения. А здесь это были уже не человеческие голоса, это были речи сверхчеловека, царственного духа, даже больше – духа полубожественного. Я наблюдала за тайной, которую, впрочем, не смогли бы понять те, что нас приютили; они были добры к нему, но были израильтянами в самом широком и полном смысле этого слова… И когда в последних приливах своей любви Иоанн стал не чем иным как живой любовью, я всех их удалила и в одиночку прониклась тем, что Тебе, конечно, известно…

Господь… этот муж умер, вышел, наконец, из тюрьмы и выбрал­ся на свободу, как говорил он в последние дни своим слабеньким голосом с горящим от восторга взглядом, пожимая мне руку, и в его словах мне открывался Рай. Этот муж умер, научив меня жить, прощать, верить и любить. Умер, подготовив меня к заключительному этапу Твоей жизни. Господь, я всё знаю. Зимой вечерами он преподавал мне пророков. Я знаю Писание как настоящая израильтянка. Но знаю также и то, что в Писании не уточняется… Мой Учитель и Мой Господь… я последую его примеру. И желала бы обрести ту же милость, но думаю, что бóльшим подвигом будет не испрашивать ее, а исполнять Твою волю…“»

¹⁷Иисус складывает этот лист и собирается взять третий.

«Нет, нет, Учитель! Не может быть… Там есть еще что-то. Не может быть, чтобы лист так быстро закончился! – восклицает Петр. – Ты читаешь не всё! Почему, Господь? А вы – возражайте давайте! Синтика написала больше для нас, чем для Него, а Он нам не читает».

«Не настаивай, Петр!»

«А я буду настаивать! Еще как буду! Знаешь ли, я видел, что Ты перевел свой взгляд сразу вниз и – всё же видно насквозь – не прочел последние строчки. Я не успокоюсь, пока Ты не перечитаешь конец того листа. В первый раз Ты плакал!.. И что? Разве было что-нибудь слёзного в том, что Ты прочел? Конечно, жаль было узнать, что он умер… но такая смерть не вызывает слёз! Я думал, что, может быть, он умер нехорошо, утратив присутствие духа… Наоборот… Читай же! Мать! Иоанн! Вам ведь ни в чем не откажут…»

«Послушай его, Сын Мой, и даже если знать это болезненно, мы все вместе будем пить эту чашу…»

«Будь по-вашему…

„Я знаю Писание как настоящая израильтянка. Но знаю также и то, что в Писании не уточняется, то есть что Твои Страдания теперь уже не замедлят свершиться, поскольку Иоанн умер, а Ты обещал ему недолгое пребывание в Лимбе. Он рассказывал мне это. Он мне рассказывал, что Ты обещал забрать его прежде, чем он узнает, как далеко может зайти ненависть Израиля по отношению к Тебе, и это для того, чтобы не дать ему из любви к Тебе возненавидеть Твоих мучителей. Теперь он умер… и значит Ты уже на пути к смерти… Нет, к жизни. Поистине, Ты будешь в нас жить через Свое Учение, и Сам будешь присутствовать в нас Своим Божеством после того, как Твоя Жертва принесет нам жизнь души, Благодать, единение с Отцом, Сыном и Святым Духом.

Учитель, мой Спаситель, мой Царь, мой Бог… у меня сильное искушение, точнее, было сильное искушение присоединиться к Тебе сейчас, когда Иоанн уснул телом в могиле и отдыхает духом в своем ожидании. Присоединиться к Тебе, чтобы быть с остальными женщинами у Твоего алтаря. Но алтари должны быть украшены не только жертвой, но и венками в честь Бога, во имя которого совершается жертвоприношение. Я полагаю свой лиловый венок далекой ученицы к подножию Твоего алтаря. Полагаю к нему свое послушание, свой труд, свою жертву не видеть и не слышать Тебя… Ах! Это будет очень трудно! Очень трудно теперь, когда окончились Твои сверхъестественные собеседования с Иоанном, и я больше не наслажусь ими!.. Господь, простри Свою руку на Твою рабу, чтобы она могла творить только Твою волю и могла Тебе послужить”».

¹⁸Иисус складывает лист и глядит на лица слушателей. Они бледны. Только Петр бормочет: «Не понимаю, почему у Тебя были слезы… Я думал, там что-то другое…»

«Слезы были потому, что Я сопоставил бывшего женоубийцу и каторжника, а также рабу-язычницу со слишком многими в Израиле».

«Понял! Тебя удручает, что евреи уступают язычникам, а священники и князья – каторжникам. Ты прав. Я сглупил! Что же она за женщина! Жаль, что ей пришлось уехать!..»

Иисус разворачивает третий лист.

«„И могла бы во всём подражать ученику и собрату, который уже в мире, куда он отправился, совершив все виды очищения… во славу Твою и дабы облегчить Твои страдания”».

«Э нет! Дальше!» Петр проворно запрыгнул на скамейку прежде, чем Иисус успел передвинуться, и видит, что то место, куда смотрит Иисус, уже недоступно. Нужно иметь в виду, что пергамент сам по себе понемногу скатывается в рулон, если не закреплен сверху, и поэтому многие строки теперь уже спрятаны в верхней части листа.

Иисус поднимает голову и с лицом скорее скорбным, чем печальным, вежливо, но твердо отстраняет Своего апостола и произносит: «Петр, твой Учитель знает, чтó именно тебе во благо! Позволь, Я буду давать тебе то, что тебе полезно…»

Петр тронут этими словами, а больше взглядом Иисуса: таким умоляющим и блестящим от навернувшейся слезы. Он слезает со скамьи и говорит: «Я подчинюсь… Но что же там такое?!»

¹⁹Иисус возобновляет чтение:

«„А теперь, когда я поговорила о других, скажу о себе. После погребения Иоанна я покинула Антигонию. Не потому, чтобы там ко мне плохо относились. Но потому что почувствовала, что это не мое место. Как я это почувствовала? Не знаю. Почувствовала. Как я Тебе говорила, я познакомилась со многими семьями, к нам ведь многие приходили. Предпочла обосноваться рядом с семьей Зенона именно потому, что она в той среде, где я рассчитываю трудиться.

Одна римлянка хотела пригласить меня в свой роскошный дом возле Колоннад Ирода. Одна очень богатая сирийка звала меня в качестве наставницы в швейную мастерскую, которую ее муж, выходец из Тира, основал в Селевкии. Одна вдова-прозелитка, мать семерых дочерей, проживающая у Селевкийского моста, приглашала меня из уважения к Иоанну, наставнику ее детей. Одно греко-ассирийское семейство, владеющее рынком на улице возле Цирка, интересовалось, не пошла бы я к ним, поскольку я могла бы быть полезна во время игр. Наконец, один римлянин, думаю, бывший центурион, определенно военный, остающийся здесь не знаю точно по какой причине, тоже исцеленный при помощи моего бальзама, настойчиво звал к себе. Нет. Мне не хотелось ни богатых, ни торговцев. Хотелось душ, и душ греческих и римских, так как я чувствую, что именно с них должно начаться распространение Твоего Учения в мире.

И вот я в доме Зенона на склонах Сильпиуса, возле этих казарм. С вершины угрожающе нависает крепость. И всё же, пусть и такая угрюмая, но она лучше, чем богатые дворцы Омфалуса и Нимфейона, и у меня в ней есть друзья. Один военный по имени Александр знаком с Тобою. Простое сердце ребенка, заключенное в большом теле солдата. Да и у самого трибуна, недавно прибывшего сюда из Кесарии, под его хламидой бьется честное сердце. Александр в своей грубой простоте сильнее приближается к Истине. Однако и трибун, восторгающийся Тобой как превосходным ритором и ‚божественным’, как он говорит, философом, не враждебен к Мудрости, хотя пока еще и не может принять Истину. Но покорить этих двоих и их семьи путем минимального знания Тебя означает бросить семя этого знания на север и на юг, на восток и на запад, поскольку военные подобны зернам, что подбрасывает веялка, а точнее – мякине, которую рассеивает повсюду круговорот ветра (в нашем случае – воля Кесарей и нужды властей).

Когда придет время, и Твои апостолы, словно устремляющиеся в полет птицы, рассеются по Земле, для них будет огромной помощью обнаружить в местах своего посланничества кого-то, хоть одного, пусть даже одного человека, который знал бы о Твоем существовании. Именно с этой мыслью я врачую больные конечности старых гладиаторов и раны молодых. Именно поэтому я больше не избегаю римских женщин, поэтому поддерживаю тех, кто был моей скорбью… Всё ради Тебя. Если я заблуждаюсь, пусть Твоя мудрость даст мне совет. Знай только, да Ты это знаешь, что мои ошибки происходят от неумения, а не от злого умысла.

Господь, Твоя раба сказала Тебе всего лишь… малость из того многого, что у меня в сердце. Но Ты видишь мою душу. Господь… Когда я увижу Твое лицо? Когда снова увижу Твою Мать, братьев?.. Жизнь – это сон, который проходит. Пройдет и наша разлука. Я буду в Тебе и вместе с ними, радость и свобода настанут также и для меня, и для Тебя, как для Иоанна.

Повергаюсь к Твоим ногам, мой Спаситель. Благослови меня Своим миром. Марии из Назарета, ученицам – мира и благословения. Апостолам и ученикам – мира и благословения. Тебе, Господи, славы и любви”.

²⁰Я прочел. Мать, пойдем со Мною. Вы подождите Меня или отдыхайте. Я не пойду внутрь. Останусь помолиться со Своей Матерью. Иоанна, если кто-то будет Меня искать, Я в беседке у озера».

Петр отвел в сторонку Марию и разговаривает с Нею пылко, но вполголоса. Мария улыбается ему и что-то тихо говорит. Затем присоединяется к Своему Сыну, который идет по еле заметной в ночи тропинке.

«Чего хотел Симон Ионин?»

«Узнать, Сын Мой. Он как ребенок… большой ребенок… Но очень добрый».

«Да, он очень добрый. И умолял Тебя, наидобрейшую, чтобы узнать… Он обнаружил слабые места: Ты и Иоанн. Я это знаю. Не подаю вида, но знаю. Но Я не могу всё время уступать в угоду ему… это было необязательно, Ионафан. Мы и в темноте могли побыть», – говорит Он, видя Ионафана, спешащего с серебряным светильником и подушками, которые тот раскладывает на столе и на скамьях беседки.

«Так велела Иоанна. Мир Тебе, Учитель».

«И тебе».

Они остаются одни.

«Я говорил, что не всегда могу ему угодить. Этим вечером не мог. Только Тебе можно знать те отрывки, которые Я не озвучил. За этим Я Тебя и позвал, и еще чтобы побыть с Тобой, Мама… Побыть с Тобой в эти последние часы перед расставанием – это накопить побольше любовной силы, чтобы быть наполненным ею в долгие часы одиночества в этом мире, который Меня не понимает или понимает неверно. А находиться с Тобой в первые часы после возвращения значит сразу же окунуться в Твою сладость после всех тех чаш, которые Я вынужден пить в этом мире… и которые так неприятны и горьки».

Мария молча гладит Его. Она стоит возле Него сидящего: Мать, утешающая Сына. Но Он предлагает Ей сесть и говорит: «Послушай…» И тогда Мария, усевшись напротив Него с выражением внимания, становится ученицей, ничего не упускающей из уст Наставника Иисуса.

²¹«Насчет Антиохии Синтика пишет: „Я не умею различить, где кончается воля человеческая и начинается Божья: я не такая мудрая, но сюда меня привела воля, которая сильнее моего желания, и кто знает – не была ли во всём этом воля Божья? Несомненно то – я почти уверена, это по милости Неба, – что я теперь люблю этот город, который своими вершинами Кассием и Аманом, стерегущими его с двух сторон, и зелеными хребтами отдаленных Черных Гор сильно напоминает мне мое потерянное отечество. И мне кажется, что это первый шаг возвращения на мою землю, и это шаг не утомленной странницы, которая возвращается умирать, а посланницы жизни, которая идет подарить жизнь той, что была ей матерью. Мне кажется, что именно отсюда я, ласточка, отдохнувшая для полета и напитавшаяся Мудростью, должна полететь туда, в город, где я увидела свет и откуда хочу, хотела бы подняться к Свету, поделившись Светом, который был мне дарован.

Мои собратья по вере в Тебя, знаю, не одобрили бы такого замысла. Они желают Твоей мудрости для себя одних. Но они ошибаются. Однажды они осознают, что мир в ожидании, и что этот презираемый мир окажется самым лучшим. Я приготовлю им путь. Не только здесь, но и через всех тех, кто попадает сюда, а потом возвращается в другие страны, и я не сильно различаю, язычники они или прозелиты, греки или римляне, либо из других колоний Империи и Диаспоры. Я общаюсь, пробуждаю стремление Тебя узнать… Море создано не одним пролившимся облаком. Оно создано облаками, облаками и облаками, которые опустошаются над землей и вливаются в море. Я стану одним из облаков. Морем будет христианство. Я хочу умножать познание Тебя, чтобы внести вклад в образование этого моря христианства. Я, гречанка, умею общаться с греками, не столько в смысле диалекта, сколько в смысле понимания… Я, бывшая рабыня римлян, способна воздействовать на римлян, чьи чувствительные стороны мне известны. А поскольку я жила среди евреев, я знаю также, как обращаться с ними, особенно здесь, где очень много прозелитов. Иоанн умер во славу Твою. Я буду жить во славу Твою. Благослови наши души”.

²²И дальше, там, где она говорит о смерти Иоанна – то, что Я не позволил прочесть Симону, – написано: „Иоанн умер, совершив все виды очищения, последним из которых было прощение тех, кто своим поведением убил его и вынудил Тебя его выслать. Я знаю их имена, по крайней мере, главного из них. Иоанн открыл мне его, сказав: ‚Всегда остерегайся его. Это предатель. Он предал меня, предаст и Его, и своих товарищей. Но я прощаю Искариоту так же, как простит Он. Бездна, в которой он лежит, уже так велика, что я не хочу углублять ее своим непрощением за то, что он убил меня, разлучив с Иисусом. Мое прощение его не спасет. Его ничто не спасет, потому что он бес. Я не должен был бы этого говорить, я, который был убийцей, но я хотя бы перенес оскорбление, отчего и обезумел. Он же набрасывается на тех, кто не причинил ему зла, а закончит тем, что предаст своего Спасителя. Но я прощаю его, потому что Божья благость претворила его злобу ко мне в мое же благо. Видишь? Я всё искупил. Он, Учитель, сказал мне это вчера вечером. Всё искупил. Теперь я выйду из своей тюрьмы. Теперь я поистине выберусь на свободу, свободный даже от груза воспоминаний о грехе Иуды из Кериота по отношению к несчастному, что обрел покой возле своего Господа’.

Я тоже, по его примеру, прощаю его за то, что он оторвал меня от Тебя, от благословенной Матери, от сестер-учениц, от возможности внимать Тебе и следовать за Тобой до самой смерти, дабы присутствовать при торжестве Твоего Искупления. И я это делаю ради Тебя, во славу Твою и чтобы облегчить Твои страдания. Будь спокоен, мой Господь. Имя того отщепенца, что находится в рядах Твоих последователей, не вылетит из моих уст, а вместе с ним не вылетит ничего из того, что я слышала от Иоанна, когда его я беседовало с Твоим невидимым блаженным Присутствием. Я была в сомнении – не пойти ли к Тебе, прежде чем устроиться на новом месте. Но почувствовала, что могу выдать себя своим отвращением к Искариоту и причинить Тебе вред на глазах у Твоих врагов. Так что я пожертвовала даже этим утешением… уверенная, что моя жертва не останется без плода и без награды”.

²³Вот, Мать. Мог ли Я прочесть это Симону?»

«Нет. Ни ему, ни остальным. В Моей скорби Я испытываю радость от этой смерти святого Иоанна… Сын, давай помолимся, чтобы он ощутил Нашу любовь и… и чтобы Иуда не оказался отщепенцем… О! это ужасно!.. И всё же… Мы будем молиться…»

«Помолимся…» Они встают и молятся в дрожащем свете лампады под пологом свисающих ветвей, под прерывистое дыхание скатывающегося с берега прибоя.