30 июля 1946.

¹На другом берегу у съезда с моста уже ждет крытая повозка.

«Залезай, Учитель. Ты не утомишься независимо от продолжительности поездки – не только из-за небольшого расстояния, но и потому, что я велел всё время держать здесь несколь­ко пар волов, чтобы не бросать тень на гостей, наиболее приверженных Закону… Надо иметь к ним снисхождение…»

«А где же они?»

«Уехали вперед на других повозках. Товит!»

«Хозяин!» – отзывается возница, запрягающий волов.

«Где остальные гости?»

«О, далеко впереди. Наверное, скоро подъедут к дому».

«Слышишь, Учитель?»

«А если бы Я не пришел?»

«О! Мы были уверены, что Ты придешь. С чего бы это Ты мог не прийти?»

«С чего!! Хуза, Я пошел, чтобы показать тебе, что Я не трус. Трусы – обязательно злодеи: у них есть грехи, из-за которых они боятся правосудия… К сожалению, человеческого правосудия. Тогда как должны бы бояться прежде всего и единственно – правосудия Божьего. Но у Меня нет грехов и нет страха перед людьми». 

«Полноте, Господь! Те, что со мной, все Тебя почитают! Как и я. И нам никоим образом не нужно Тебя пугать! Мы хотим оказать Тебе честь, а не оскорбить!» Хуза огорчен и чуть ли не возмущен.

Повозка, поскрипывая, медленно едет по зеленеющей местности. Иисус, сидящий напротив него, отвечает: «Больше, чем открытой вражды со стороны врагов, Я вынужден опасаться коварства ложных друзей, либо неправедной ревности друзей настоящих, но тех, что Меня еще не поняли. И ты – из таких. Не помнишь, чтó Я говорил в Бетэре?»^[1]

[1] В 402.2–7.

«Я Тебя понял, Господь», – бурчит Хуза, хотя и не слишком уверенно и не отвечая прямо на поставленный вопрос.

«Да, ты Меня понял. Под влиянием скорби и радости у тебя на сердце сделалось ясно, как после ненастья и радуги бывает ясен горизонт. И ты всё видел правильно. Затем… Обернись, Хуза, и погляди на наше Галилейское море. На рассвете оно казалось таким прозрачным! Ночью росы промыли воздух, а ночная свежесть умерила водные испарения. Небо и озеро были как два зеркала из светлого сапфира и отражали красоту друг друга, а холмы вокруг были свежими и чистыми, словно Бог сотворил их этой ночью. Теперь взгляни. Пыль прибрежных дорог, поднятая людьми и животными, солнечный зной, заставляющий леса и сады париться, как котел на очаге, нагревающий озеро, выпаривая из него воду, – взгляни, как всё это замутило горизонт. Прежде берега казались близкими, четкими, так как воздух был потрясающе чистым, а теперь – посмотри… Они как будто дрожат: расплывчатые, мутные, как если бы мы видели их через толщу загрязненной воды. То же самое случилось с тобой. Пыль – это человеческая природа. Солнце – гордость. Хуза, не надо взбаламучивать самого себя…»

Хуза опускает голову, машинально теребя орнаменты на своем одеянии и застежку богатого пояса, на котором висит меч.

Иисус умолкает, оставаясь с почти закрытыми глазами, словно задремав. Хуза не тревожит Его отдых или то, что он таковым считает.

²Повозка неспеша движется в юго-восточном направлении, туда, где местность слегка приподнимается, образуя первые уступы – по крайней мере, я так думаю – того плоскогорья, что ограничивает долину Иордана с этой, восточной стороны. Видимо, благодаря обилию подпочвенных вод или какой-нибудь протоке места эти очень плодородны и красивы: кругом среди листвы виднеются гроздья и плоды.

Повозка съезжает на частную дорогу, покинув главную, и ныряет в почти непроницаемую для света аллею, где царят сумрак и прохлада, во всяком случае, в сравнении с тем пеклом, каким является подставленная солнцу главная дорога. В конце аллеи – невысокий белый дом, на вид господский. Тут и там среди полей и виноградников разбросаны домики попроще. Повозка преодолевает мостик и границу, за которой фруктовая роща переходит в сад с посыпанной гравием аллеей. Иисус открывает глаза на изменившийся на гравии шум колес.

«Мы прибыли, Учитель. А вон и гости – услышали нас и стекаются», – говорит Хуза.

И действительно: много людей, все состоятельные, толпится в начале аллеи и, торжественно кланяясь, приветствует прибывающего Учителя. Я вижу и узнаю Манаила, Тимона, Елеазара, не впервые, мне кажется, вижу и других, но имен их сказать не могу. А еще множество тех, кого я никогда не видела или, по меньшей мере, никогда особенно не замечала. Многие с мечами, есть и такие, кто вместо мечей щеголяет своими многочисленными фарисейскими, священническими или раввинскими атрибутами.

Повозка останавливается, Иисус выходит первым и приветствует всех общим поклоном. Ученики Манаил и Тимон выходят вперед и обмениваются с Ним отдельным приветствием. А потом приближается Елеазар (добрый фарисей на обеде в доме Исмаила),^[2] и вместе с ним протискиваются вперед два книжника, которым важно быть узнанными. У одного из них был исцелен сынишка в Тарихее в день первого умножения хлебов, а второй раздавал всем еду у подножия горы Блаженств. И еще один пробирается сквозь толпу: тот фарисей в доме Иосифа во время жатвы, которому Иисус объяснил истинный мотив его несправедливой ревности^[3].

[2] См. 335.7.

[3] См. 272.1, 175.4 и 409.3–4 соответственно.

Хуза начинает всех представлять, и я это опущу, так как голова кругом идет от множества Симонов, Иоаннов, Левиев, Елеазаров, Нафанаилов, Иосифов, Филиппов и т.д. и т.п.; по большей части это саддукеи, книжники, священники, иродиане, причем последних, надо сказать, большинство, небольшая горстка прозелитов и фарисеев, два члена Синедриона, четверо архисинагогов и, не знаю каким образом затесавшийся среди них, один ессей.

Иисус кланяется на каждое имя, бросая пронзительный взгляд на каждое лицо и иногда чуть улыбаясь, когда кто-то, стараясь пояснить, кто он такой, уточняет какое-нибудь обстоятельство, способствовавшее началу его отношений с Иисусом.

Так, некий Иоаким из Боцры говорит: «Моя мать Мария была исцелена Тобою от проказы. Будь благословен».

А ессей: «Я услышал Тебя, когда Ты проповедовал около Иерихона – и один наш брат оставил берега Соленого моря, чтобы последовать за Тобой. И снова услышал о Тебе благодаря чуду с Елисеем из Энгадди. Мы, чистые, живем в тех краях, и ждем…»

Чего они ждут, я не знаю. Знаю, что, произнося это, он с некоторым упоением и с видом превосходства глядит на остальных, которые, очевидно, не выдают себя за мистиков, а, похоже, радостно пользуются теми благами, какие им предоставляет их положение.

³Хуза избавляет своего Гостя от этих приветственных церемоний и ведет в уютную ванную комнату, где оставляет Его для обычных омовений, несомненно, приятных в такую жару, а сам возвращается к своим гостям, с которыми начинает оживленно беседовать, и их беседа переходит почти что в спор, поскольку мнения присутствующих различны. Кто-то хочет немедленно приступить к разговору. О чём? Кто-то, наоборот, предлагает не осаждать Учителя сразу, а сначала убедить Его в их глубоком почтении. Побеждает эта последняя, более многочисленная сторона, и Хуза на правах хозяина дома зовет слуг, чтобы распорядиться устроить застолье ближе к вечеру, дав время Иисусу, «который утомлен, это заметно, отдохнуть», с чем все и соглашаются, так что когда Иисус показывается вновь, гости церемонно откланиваются, оставляя Его с Хузой, и тот отводит Его в тенистую комнату, где находится низкая кушетка, покрытая роскошными коврами.

Однако оставшийся один Иисус, отдав слуге сандалии и верхнюю одежду, чтобы их очистили от пыли и от следов вчерашних хождений, не спит. Сидя на краю Своей небольшой кровати, поставив босые ступни на лежащую на полу циновку, в короткой тунике или нательной одежде, закрывающей тело до локтей и до колен, Он напряженно думает. И если такая скромная одежда придает юности Его замечательно сложенному и гармоничному мужественному телу, то Его напряженные и, очевидно, нелегкие раздумья вызывают у Него на лице морщи­ны и отягощают его выражением скорбного утомления, которое Его старит.

Никакого шума ни в доме, ни снаружи, где в эту сильную жару созревают виноградные гроздья. Темные занавески, висящие перед дверями и окнами, совсем не колышутся.

⁴Так проходят часы… С убыванием солнца сумрак сгущается. Но жара сохраняется. И продолжаются размышления Иисуса.

Наконец дом подает признаки пробуждения. Слышатся голоса, шарканье, распоряжения.

Хуза тихо сдвигает занавеску, чтобы заглянуть, не причиняя беспокойства.

«Заходи! Я не сплю», – говорит Иисус.

Хуза входит: он уже в нарядной одежде для пиршества. Смотрит и замечает, что постель не тронута. «Ты не поспал? Почему? Ты же устал…»

«Я отдохнул в тишине и в тени. Мне достаточно».

«Я велю принести Тебе какую-нибудь одежду…»

«Не надо. Моя наверняка уже высохла. Я отдам предпочтение ей. Намереваюсь уйти, как только закончится пиршество. Прошу тебя позаботиться, чтобы у Меня была повозка и лодка».

«Как пожелаешь, Господь… Мне хотелось бы удержать Тебя до завтрашнего рассвета…»

«Не могу, Я должен идти…»

Хуза с поклоном выходит… Слышен шум многих голосов…

Проходит еще какое-то время. Возвращается слуга, неся свежевыстиранную пахнущую солнцем льняную одежду и очищен­ные от пыли, смазанные для мягкости елеем или жиром сандалии, отчего они становятся блестящими и гибкими. Другой слуга следует за ним с тазом, амфорой и полотенцем и оставляет всё это на низеньком столе. Они выходят…

⁵…Иисус присоединяется к гостям в атриуме, делящем дом с севера на юг, создавая приятное и продуваемое пространство, уставленное скамьями и украшенное легкими пестрыми пологами, что меняют освещение, не препятствуя воздуху. Сейчас они отдернуты и позволяют увидеть зеленую окантовку, опоясывающую дом.

Иисус величествен. Несмотря на то, что Он не спал, кажется, Он набрался сил, и походка Его царственна. Только что надетое льняное одеяние выглядит белоснежным, а ставшие блестящими после утреннего омовения волосы мягко сияют своим золотистым цветом, обрамляя лицо.

«Проходи, Учитель. Мы ждали лишь Тебя», – говорит Хуза и первым заводит Его в помещение, где стоят столы. 

После молитвы и дополнительного омовения рук они садятся, и обед начинается, как всегда, торжественный и вначале молчаливый. Потом холодок тает.

Иисус рядом с Хузой, а Манаил по другую сторону от Него, по соседству с Тимоном. Остальные с опытностью придворного рассажены Хузой по бокам стола, имеющего П-образную форму. Только один ессей упрямо отказался принять участие в пиршестве и сесть за стол вместе с другими, и лишь когда слуга по распоряжению Хузы подносит ему изысканную корзинку, полную фруктов, он соглашается сесть за низкий стол после незнамо скольких омовений и закатывания длинных рукавов своего белоснежного облачения – не знаю, из опасения их запачкать или согласно традиции.

Это какое-то странное застолье, где больше переглядываются, чем разговаривают. Минимум коротких выражений из вежливости и взаимное изучение: Иисус изучает присутствующих, а они Его.

⁶Наконец Хуза делает слугам знак удалиться, после того как те поставили широкие подносы со свежими прекрасными фруктами, которые для этого, видимо, хранились в колодце, я бы сказала, чуть ли не замороженными, так как на них явно виден иней, характерный для фруктов, хранившихся в леднике. Слуги выходят, успев предварительно также зажечь лампады, пока ненужные, поскольку день еще светлый, учитывая долгие летние закаты.

«Учитель, – начинает Хуза, – Ты, наверное, спрашивал Себя, зачем эта встреча и это наше молчание. Но то, что мы должны Тебе сказать, очень серьезно, и легкомысленные уши не должны этого услышать. Теперь мы одни и можем говорить. Ты сам видишь: все присутствующие максимально к Тебе почтительны. Ты среди людей, которые почитают Тебя как Человека и как Мессию. Мы отмечаем и восхищаемся Твоей праведностью, Твоей мудростью, теми дарами, какие Бог предоставил в Твое распоряжение. Для нас Ты – Мессия Израиля, Мессия и в духовном, и в политическом смысле. Ты тот Ожидаемый, что положит конец скорби и унижению всего народа. И не только этого народа, заключенного в пределах Израиля, точнее, Палестины, но и всего народа Израиля, тех тысяч и тысяч поселений нашей Диаспоры, рассеянных по всей Земле, что позволяет раздаваться Имени Яхвé под всяким небом и нести весть о тех обетованиях и надеждах, что теперь сбываются – о Мессии-восстановителе, о Мстителе, о Творце подлинной независимости и Освободителе отчизны Израиля, то есть самой великой на свете Отчизны, царицы и владычицы, Отчизны, которая упразднит всякое былое воспоминание и всякое живое напоминание о рабстве, когда Иудаизм восторжествует над всем и над всеми, и навсегда, ибо это было предсказано, и это свершится. Господь, здесь перед Тобой весь Израиль в лице представителей разных сословий этого вечного народа, наказанного, но и любимого Всевышним, который провозглашает его „Своим”. Перед Тобой – бьющееся священное сердце Израиля в лице членов Синедриона и священников, Его сила и святость в лице фарисеев и саддукеев, его мудрость в лице книжников и законоучителей, его политика и значимость в лице иродиан, его имущество в лице богатых, его население в лице торговцев и землевладельцев, его Диаспора в лице прозелитов, и даже его отколовшиеся, что расположены теперь к воссоединению, поскольку видят в Тебе Ожидаемого, в лице ессеев, этих неприступных ессеев. Посмотри, Господь, на это первое чудо, на это великое знамение Твоего призвания, Твоей истины. Ты, не прибегая к насилию, не имея средств, не имея ни чиновников, ни военных, не мечей, собираешь весь Свой народ, как водохранилище собирает воды тысяч источников. Ты, почти не произнося слов, ничего, совершенно ничего не навязывая, объединяешь нас, людей, разделенных бедами, ненавистью, политическими и религиозными представлениями, и примиряешь нас. О, Владыка благоденствия, возрадуйся о том, чтó Ты искупил и восстановил, еще даже не приняв скипетра и короны. Твое Царствование, долгожданное Царство Израиля началось. Наши богатства, наши силы, наши мечи – у Твоих ног. Твое слово! Повелевай! Час настал».

⁷Все одобряют речь Хузы. Иисус, скрестив руки на груди, молчит.

«Ты молчишь? Ты не отвечаешь, Господь? Возможно, это Тебя удивило… Может быть, Ты чувствуешь себя неготовым, и, в первую очередь, сомневаешься в готовности Израиля. Но дело обстоит не так. Прислушайся к нашим голосам. Я говорю, и вместе со мной Манаил, о Царском дворе. Он больше не заслуживает того, чтобы быть. Это прогнившее бесчестье Израиля. Это горделивая тирания, которая притесняет наш народ и рабски пресмыкается, заискивая перед узурпатором. Его час пришел. Восстань, Звезда Иакова, и рассей тьму этого преступного и постыдного сборища. Здесь есть те, что, называясь иродианами, являются врагами осквернителей священного для них имени Иродов. Выскажитесь сами».

«Учитель, я стар и помню то, что некогда блистало. И то, что имя Ирода носят его выродившиеся потомки, унижающие наш народ, – это то же самое, как если назвать героем какую-нибудь вонючую падаль. Сейчас самое время повторить то, что часто делали в Израиле, когда недостойные монархи почивали на народном горе. Ты один достоин сделать это».

Иисус молчит.

«Учитель, Тебе кажется, что у нас есть сомнения? Мы исследовали Писания. Ты – Тот самый; Ты должен царствовать», – говорит один книжник.

«Ты должен быть Царем и Священником. Новый Неемия, и более великий, нежели тот, Ты должен прийти и произвести очищение. Жертвенник осквернен. Да подвигнет Тебя ревность Всевышнего», – говорит один из священников.

«Многие из наших на Тебя нападали. Те, кто боится Твоего мудрого царствования. Но народ вместе с Тобой, и лучшие из нас вместе с народом. Мы нуждаемся в мудром человеке».

«Нам нужен чистый человек».

«Настоящий царь».

«Святой».

«Искупитель. Мы всё больше делаемся рабами всего и всех. Защити нас, Господь!»

«В этом мире нас попирают, так как, несмотря на нашу численность и состоятельность, мы словно овцы без пастуха. Объяви сбор древним кличем: „К своим шатрам, Израиль!“ – и отовсюду, по всей Диаспоре, как по призыву, поднимутся Твои подданные и опрокинут шатающиеся престолы этих нелюбимых Богом власть имущих».

Иисус всё так же молчит. Единственный, продолжающий спокойно сидеть, как будто речь идет не о Нем, посреди четырех десятков разгоряченных людей – я в состоянии уловить едва лишь десятую часть их доводов, поскольку они в какой-то рыночной суматохе говорят все сразу, – Он сохраняет Свое положение и хранит молчание.

Все кричат: «Скажи хоть слово! Ответь!»

Иисус медленно встает, опираясь ладонями о край стола. Устанавливается полная тишина. Прожигаемый огнем восьмидесяти зрачков, Он отверзает уста – и остальные делают то же самое, словно желая вдохнуть Его ответ. А сам ответ краткий, но четкий: «Нет».

«Да как же? Но почему? Ты нас предаёшь? Предаёшь Свой народ! Отрекаешься от Своего призвания! Отказываешься от Божьего повеления!..» Гвалт! Сумятица! Лица багровеют, глаза вспыхивают, руки чуть ли не угрожают… Они больше похожи не на приверженцев, а на врагов. Но так бывает: когда сердцами овладевает какая-нибудь политическая идея, даже кроткие люди превращаются в зверей в отношении тех, кто эту их идею оспаривает.

⁸Этот переполох сменяется необычной тишиной. Как будто, израсходовав свои силы, все почувствовали себя опустошенны­ми, подавленными. Они вопросительно смотрят друг на друга, большинство – безутешно… иные тревожно…

Иисус обводит всех взглядом и говорит: «Я знал, что вы хотели видеть Меня здесь ради этого. И знал бесполезность этого вашего шага. Хуза может подтвердить, что Я говорил это в Тарихее. Я пришел, чтобы показать вам, что не боюсь никакой ловушки, ибо еще не настал Мой час. И не испугаюсь, когда настанет час и на Меня устроят засаду, ибо ради этого Я и пришел. И еще Я пришел сюда, чтобы переубедить вас. Вы, не все, но многие из вас, действуете добросовестно. Но Я должен исправить то заблуждение, в которое вы добросовестно впали. Видите? Я вас не упрекаю. Не упрекаю никого, даже тех, которые, будучи Моими верными учениками, должны были бы всё правильно понимать и правильно отнестись к собственным страстям. Не упрекаю тебя, праведный Тимон, но скажу тебе, что в глубине твоей любви, что желает Меня почтить, есть еще твое я, которое мечется и мечтает о лучших временах, когда ты сможешь увидеть под ударами тех, кто наносил удары тебе. Не упрекаю тебя, Манаил, хотя ты демонстрируешь, что позабыл все примеры духовной мудрости, данные тебе Мною, а до Меня Крестителем; но скажу, что и в тебе есть мирской корень, который прорастает после пожара Моей любви. Не упрекаю тебя, Елеазар, так справедливо поступивший со старой женщиной, что тебе досталась^[4], всегда справедливый, а сейчас нет. И тебя не упрекаю, Хуза, хотя и должен был бы, потому что в тебе сильнее, чем во всех тех, кто добросовестно желает видеть Меня царем, живо твое я. Да, ты хочешь, чтобы Я стал царем. В этих твоих речах обмана нет. Ты не собираешься ловить Меня на слове, чтобы заявить обо Мне Синедриону, правителю или Риму. Но больше, чем из любви – ты думаешь, это любовь, но это не она, – больше, чем из любви, ты действуешь ради отмщения своих обид, нанесенных тебе царским двором. Я твой гость. Мне бы надо молчать об истинности твоих чувств. Но Я сам Истина во всём. И говорю, ради твоего блага. И то же самое можно сказать о тебе, Иоаким из Боцры, и о тебе, книжник Иоанн, о тебе тоже, и о тебе, и о тебе, и о тебе».

[4] См. 335.11.

Он указывает то на одного, то на другого – беззлобно, но с печалью… и продолжает: «Я не упрекаю вас. Поскольку знаю, что это не вы вдруг ни с того ни с сего пожелали этого. Это Обманщик, это Враг действует в вас, а вы… вы, сами того не зная, являетесь орудиями в его руках. Даже любовь, саму вашу любовь, Тимон, Манаил, Иоаким, о вы, действительно любящие Меня, и само ваше поклонение, о вы, усматривающие во Мне совершенного Рабби, даже это он, Прóклятый, использует во вред, чтобы вредить Мне. Но Я говорю вам, равно как и тем, кто не разделяет ваших чувств, но, преследуя всё более низменные цели, вплоть до предательств и преступлений, хотел бы, чтобы Я согласился стать царем, – Я говорю: „Нет. Мое Царство не принадлежит этому миру. Приходите ко Мне, чтобы Я мог установить Мое Царство в вас, и никак иначе“. ⁹А сейчас позвольте Мне уйти».

«Нет, Господь. Мы настроились решительно – и уже привели в движение наши средства и составили планы, решившись выйти из той неопределенности, что держит в тревоге Израиль и играет на руку остальным, нанося Израилю ущерб. На Тебя устроили засаду, это правда. В самом Храме у Тебя есть враги. Я, один из старейшин, этого не отрицаю. Но, чтобы положить этому конец, необходимо вот что: Твое помазание. И мы готовы это устроить. Это не первый раз, когда в Израиле таким образом кого-то провозглашают царем, дабы прекратить национальные бедствия и беспорядки. Здесь есть кому совершить это во Имя Божье. Позволь, мы это сделаем», – говорит один из священников.

«Нет, это незаконно. Вы не имеете на это полномочий».

«Первосвященник – первый, кто этого желает, хотя и не пода­ет вида. Он больше не в силах мириться с нынешней ситуацией римского господства и монаршего безобразия».

«Не лги, священник. В твоих устах это богохульство вдвойне кощунственно. Возможно, ты не знаешь и введен в заблуждение. Но в Храме этого не желают».

«Значит, Ты считаешь наше утверждение ложным?»

«Да. Это касается если не всех вас, то многих из вас. Не лгите. Я есть Свет – и освещаю сердца…»

«Нам-то Ты можешь верить, – кричат иродиане. – Мы не любим ни Ирода Антипу, ни кого-либо иного».

«Да, вы любите только себя. Это верно. И не можете любить Меня. Я послужил бы для вас рычагом для опрокидывания трона, с тем чтобы расчистить вам путь к более могущественной власти и обременить народ еще худшим гнетом. Обольщение в отношении Меня, народа и вас самих. После того, как вы стали бы давить, Рим раздавил бы всех».

«Господь, в поселениях Диаспоры есть люди, готовые восстать… К их услугам наши ресурсы», – говорят прозелиты.

«И мои, и вся поддержка Авранитиды и Трахонтиды, – кричит тот, что из Боцры. – Я знаю, что говорю. Наши горы в состоянии взрастить армию, и в безопасности от интриг, а потом отпустить ее, как стаю орлов, под Твое начало».

«И Перея тоже».

«И Гавланитида».

«С Тобой долина Гааш!»

«И с Тобой берега Соленого моря с его кочевниками, которые почитают нас богами, если Ты согласишься к нам присоединиться», – кричит ессей и разражается восторженной тирадой, но она теряется в шуме.

«Горцы Иудеи – из племени сильных царей».

«И горные жители Верхней Галилеи – тоже герои с характером Деворы. Даже их женщины, даже их дети – герои!»

«Думаешь, нас мало? Нас сонмы и сонмы. Народ – он весь с Тобой. Ты царь из рода Давида, Мессия! Вот какой клич на устах и у мудрых, и у невежественных, потому что это крик сердец. Твои чудеса… Твои речи… Знамения…»

Какая-то путаница, за которой я не успеваю уследить. Иисус не двигается, даже не реагирует, словно незыблемый утес под напором урагана. Он невозмутим. И вереница просьб, уговоров и доводов продолжается.

«Ты нас расстраиваешь! Для чего Ты желаешь нашей погибели? Хочешь действовать Сам по себе? Не сумеешь. Маттафия Маккавей не стал отказываться от поддержки Хасидеев, и Иуда освободил Израиль с их помощью… Соглашайся!!!»

То и дело их крики фокусируются на этом слове. Иисус не уступает.

¹⁰Один из Старейшин, по возрасту тоже весьма почтенный, негромко переговаривается с одним священником и одним книжником старше него самого. Они выходят вперед. Устанавливают тишину. Слово берет старый книжник, подозвавший к себе также Елеазара и двух Иоаннов-книжников: «Господь, почему Ты не хочешь увенчаться короной Израиля?»

«Потому что она Мне не принадлежит. Я не сын еврейского князя».

«Господь, может быть, Ты не знаешь, но когда-то нас с этими двумя вызвали из-за того, что прибыли три Мудреца и спрашивали, где Тот, урожденный царь евреев. Понимаешь? „Урожденный царь”. Ирод Великий собрал нас, главных священников и книжников народа, чтобы дать ответ. С нами был и Гиллель Праведный. Наш ответ был таким: „В Вифлееме Иудейском”. Ты, как известно, родился именно там, и Твое рождение сопровождалось великими знамениями. Среди твоих учеников есть тому свидетели. Можешь ли Ты отрицать, что те трое Мудрецов почтили Тебя как Царя?»

«Не отрицаю».

«Можешь ли Ты отрицать, что Тебе предшествует, Тебя сопровождает и за Тобой, как знамение Небес, следует чудо?»

«Не отрицаю».

«Можешь ли Ты отрицать, что Ты есть обещанный Мессия?»

«Не отрицаю».

«А тогда, во имя Бога живого, зачем Ты хочешь обмануть надежды народа?»

«Я пришел осуществить надежды Бога».

«Какие?»

«Искупить этот мир, установить Божье Царство. Царство Мое не принадлежит этому миру. Отложите ваши сбережения и ваше оружие. Откройте глаза и духовные очи, чтобы прочесть Писания и Пророков и принять Мою Истину, и обретёте в себе Божье Царство».

«Нет. Писания говорят о царе-освободителе».

«От рабства Сатаны, от греха, от заблуждения, от плоти, от язычества, от идолослужения. ¹¹Ой, евреи, умный народ, что с вами сделал Сатана, чтобы заставить вас впасть в такие заблуждения в отношении пророческих истин? Что он с вами делает, евреи, братья Мои, что заставляет вас быть такими слепыми? Что же он такое с вами делает, Мои ученики, что даже вы уже Меня не понимаете? Самое большое несчастье народа и верующего человека – это впасть в ложное истолкование знамений. И здесь это несчастье совершается. Личные интересы, предубеждения, восторги, неправильно понятая любовь к отечеству, – из всего этого образуется бездна… бездна заблуждений, в которой погибнет народ, не признавший своего Царя».

«Ты сам Себя не признаёшь».

«Это вы превратно судите о себе и обо Мне. Я не мирской царь. А вы… Вы, три четверти из вас, тут собравшихся, хотите Мне зла, а не добра, и отдаете себе в этом отчет. Вы действуете из злобы, не из любви. Но Я прощаю вас. А прямодушным говорю: „Станьте снова самими собой, не будьте слепыми слугами зла”. Позвольте, Я пойду. Мне больше нечего сказать».

Полное удивления молчание…

Елеазар говорит: «Я Тебе не враг. Я считал, что поступаю правильно. И не я один… Близкие друзья думают так же».

«Знаю. Но скажи Мне сам, и будь откровенен: что говорит Гамалиил?»

«Наш рабби?.. Говорит… Да, он говорит: „Всевышний даст знамение, если это Его Христос”».

«Верно говорит. А что Иосиф Старший?»

«Что Ты Сын Божий и будешь царствовать как Бог».

«Иосиф – праведный человек. А Лазарь из Вифании?»

«Он страдает… Говорит мало… Но считает… что Ты будешь царствовать лишь тогда, когда Тебя воспримут наши души».

«Лазарь мудрый. Когда Меня воспримут ваши души. Пока что вы, даже те, кого Я считал восприимчивыми душами, не принимаете ни Царя, ни Царства, и в этом Моя боль».

¹²«Короче, Ты отказываешься?» – кричат многие.

«Как вы сказали».

Другие – иродиане, книжники, фарисеи, саддукеи, священники – орут: «Ты заставил нас себя скомпрометировать, Ты причиняешь нам вред, Ты нас…»

Иисус выходит из-за стола и направляется к этой группе, сверкая на нее Своими взглядами. Какие глаза! Те невольно замолкают и прижимаются к стене… Иисус становится прямо лицом к лицу и негромко, но с отчетливостью, режущей, как удар саблей, произносит: «Сказано: „Проклят, кто тайно поражает своего ближнего и принимает дары, чтобы осудить на смерть невиновного”^[5]. Я же – говорю вам, что прощаю вас. Но ваш грех известен Сыну Человеческому. Если бы Я вас не простил… Многих в Израиле Яхвé испепелил за гораздо меньшее». Иисус так страшен, когда говорит это, что никто не смеет шелохнуться, и Он поднимает тяжелые двойные шторы и выходит в атриум без каких-либо препятствий с их стороны.

[5] Втор. 27:24–25.

Только когда занавесь перестала качаться, то есть несколько минут спустя, они приходят в себя.

«Нужно Его догнать… Нужно Его задержать…» – говорят наиболее ожесточенные.

«Нужно уговорить Его простить нас», – вздыхают лучшие, то есть Манаил, Тимон, прозелиты, человек из Боцры, в общем, прямодушные люди.

Они вываливают толпой на улицу, ищут, расспрашивают слуг: «Учитель? Где Он?»

Учитель? Никто Его не видел, даже те, что находились у обеих дверей атриума. Его нет… С факелами и фонарями Его ищут среди теней сада, в комнате, где Он отдыхал. Его нет, и нет Его оставленного на кровати плаща, Его оставленной в атриуме сумки…

«Он от нас сбежал! Это какой-то сатана! Нет, это Бог. Делает, что захочет. Он нас выдаст! Нет, зато узнает, ктó мы на самом деле». Буря предположений и взаимных обвинений. Добрые кричат: «Это вы нас обманули. Предатели! Мы должны были это предвидеть!» Злобные, то есть большинство, угрожают. И, упустив козла отпущения, вокруг которого образовалась эта потасовка, обе стороны схватываются между собой…  

¹³А где же Иисус? По Его милости я вижу Его: очень далеко, около моста над истоком Иордана. Он движется стремительно, как будто Его несет ветер. Волосы развеваются вокруг Его бледного лица, одежда хлопает от быстрой ходьбы, как парус. Затем, удостоверившись, что удалился достаточно, Он углубляется в прибрежную осоку, идет восточным берегом и, едва натолкнувшись на первые отроги высокой скалы, взбирается туда, не обращая внимания на уже слабое освещение, делающее опасным подъем на этот обрывистый склон. Он поднимается и поднимается – до самого нависающего над озером утеса, который сторожит столетний дуб, и там садится, упирается локтем в колено, подперев ладонью подбородок, и остается так, устремляя взгляд в темнеющий простор, Сам еле различимый, да и то благодаря светлой одежде и бледности лица…

¹⁴Но кое-кто Его преследует: Иоанн. Какой-то полуголый Иоанн, точнее, в одной короткой рыбацкой одежде, с распрямившимися волосами человека, побывавшего в воде, запыхавшийся и, тем не менее, бледный. Он тихо подходит к своему Иисусу. Он похож на тень, скользящую по неровной скале. Останавливается неподалеку. Вглядывается в Иисуса… Не шевелится, словно камень, вросший в скалу. Его темная туника делает его еще более невидимым: только лицо, да голые ноги и руки чуть различимы в ночной темноте.

Но когда он не столько зрением, сколько слухом понимает, что Иисус плачет, он уже не выдерживает, приближается к Нему и зовет: «Учитель!»

Иисус, слыша его шепот, поднимает голову и, готовый ускользнуть, подбирает Свою одежду.

Но Иоанн кричит: «Что с Тобой сделали, Учитель, что Ты уже не узнаёшь Своего Иоанна?»

Иисус узнает Своего Любимца. Протягивает к нему руки, и Иоанн устремляется в Его объятья, и оба плачут из-за двух разных горестей и одной любви.

Но затем слезы утихают. Иисус первый возвращается к ясно­му видению вещей. Он чувствует и видит, что Иоанн полураздетый, в мокрой тунике, замерзший и босой. «Как ты тут оказался в таком виде? Почему ты не вместе с остальными?»

«О, не брани меня, Учитель. Я был не в силах оставаться… Не мог позволить Тебе уйти… Я снял свою одежду, всю, кроме этой, и бросился вплавь обратно к Тарихее, а оттуда по берегу бегом к мосту, а потом дальше, дальше вслед за Тобой, и спрятался в канаве возле дома, готовый прийти Тебе на помощь, по крайней мере, выведать, не похищают ли Тебя, не причиняют ли Тебе вред. И услышал много спорящих голосов, а потом увидел, как Ты быстро прошел передо мной. Как будто ангел. Когда я шел за Тобой, чтобы не упустить из виду, то попал в ямы и в трясину и весь измазался. Наверно, я испачкал Тебе одежду… Я за Тобой наблюдаю с тех пор, как Ты здесь… Ты плакал?.. ¹⁵Что они с Тобой сделали, мой Господь? Тебя оскорбили? Ударили?»

«Нет, Меня хотели сделать царем. Жалким царем, Иоанн! И многие желали этого по доброй воле, по настоящей любви, с благим намерением… Большинство же… чтобы иметь возможность на Меня донести и устранить Меня…» 

«Кто же они?»

«Не спрашивай».

«А другие?»

«Не спрашивай даже этих имен. Ты не должен ненавидеть и не должен порицать… Я прощаю…»

«Учитель… там были ученики?.. Скажи мне только это».

«Да».

«И апостолы?»

«Нет, Иоанн. Никого из апостолов».

«Точно, Господь?»

«Точно, Иоанн».

«О! Хвала Богу, что так… Но почему Ты всё еще плачешь, Господь? Я вместе с Тобой. Я люблю Тебя за всех. И Петр тоже, и Андрей, и остальные… Когда они увидели, как я прыгнул в озеро, то обозвали меня сумасшедшим, и Петр был в ярости, а мой брат сказал, что я хочу умереть в водоворотах. Но потом они поняли и закричали мне: „Да будет с тобою Бог. Давай, давай…” Мы же Тебя любим. Но никто не любит так, как я, бедный мальчишка».

«Да. Никто не любит так, как ты. Ты замерз, Иоанн! Иди сюда, под Мой плащ…»

«Нет, к Твоим ногам, вот так… Мой Учитель! Почему все не любят Тебя так, как я, бедный мальчишка?»

Иисус привлекает его к Себе, усаживаясь рядом с ним. «Потому что у них нет твоего мальчишеского сердца…»

«Тебя хотели сделать царем? А разве они еще не поняли, что Твое Царство не принадлежит этой Земле?»

«Не поняли!»

¹⁶«Поделись со мной, Господь, не называя имен…»

«А ты не будешь разглашать то, что Я тебе рассказал?»

«Если Ты не хочешь, то не буду…»

«Не рассказывай об этом до тех пор, пока люди не захотят представить Меня как обычного народного вождя. Однажды это случится. Ты при этом будешь. И скажешь: „Он не стал земным царем, потому что не захотел. Потому что Его Царство было не от мира сего. Он был Сын Божий, воплощенное Слово, и не мог принять этого, мирского. Он пожелал прийти в мир и облечься плотью, чтобы искупить тела и души, и этот мир, но не подчинился тщете мира и разжению греха, и в Нем не было ничего плотского или мирского. Свет не был объят Тьмой, Бесконечный не принял того, что ограниченно. Но ограниченные плотью и грехом создания Он сделал более похожими на Себя, приведя верующих в Него к истинному царствованию и установив Свое Царство в их сердцах, прежде чем установить его на Небесах, где оно для всех спасенных будет всеобъемлющим и вечным”. Вот что ты скажешь, Иоанн, тем, кто будет считать Меня только человеком, тем, кто будет считать Меня только духом, и тем, кто будет отрицать, что Я был подвержен искушениям… и скорбям. Скажешь тем людям, что Искупитель плакал и что они, эти люди, были искуплены в том числе и Моими слезами…»

«Да, Господь. Сколько же Ты страдаешь, Иисус!..»

«Сколько искупаю! Но ты утешаешь Меня в Моем страдании. На рассвете мы уйдем отсюда. Найдем какую-нибудь лодку. Ты поверишь, если Я скажу, что мы сможем двигаться без вёсел?»

«Я поверил бы, даже если бы Ты сказал, что мы вообще обойдемся без лодки…»

Они продолжают сидеть обнявшись, укутавшись одним плащом Иисуса, и в тепле уставший Иоанн в конце концов засыпает, словно ребенок на руках у мамы.

31 июля 1946.

¹⁷Иисус говорит:

«Эта неизвестная и очень, очень показательная евангельская страница была дарована тем, кто прост сердцем. Иоанн, писавший свое Евангелие многие десятилетия спустя, кратко намекнул на это событие^[6]. Послушный желанию своего Учителя, чью Божественную природу он освещает больше, чем любой другой евангелист, он открывает людям эту неведомую подробность, и открывает ее с той девственной сдержанностью, что окутывала все его поступки и слова скромным и стыдливым целомудрием.

[6] Ин. 6:15. Этот стих связан с предыдущими не хронологически, а логически, как объясняется дальше.

Иоанн, Мое доверенное лицо в наиболее важных событиях Моей жизни, никогда не выставлял этого Моего расположения напоказ. Наоборот – почитайте-ка внимательно, – кажется, что, открывая их, он переживает, словно говорит: „Я должен сказать это, потому что это истина, которая прославляет моего Господа, но прошу у вас прощения, ведь я вынужден признать, что я единственный, кто ее знает”, – и в сжатых словах указывает на лишь ему одному известную подробность.

¹⁸Почитайте первую главу его Евангелия, где он повествует о своей встрече со Мной: „Иоанн Креститель снова оказался с двумя своими учениками… Услышав эти слова, двое учеников… Андрей, брат Симона Петра, был одним из тех двух учеников, что услышали слова Иоанна и последовали за Иисусом. Андрей первым встречает…” Он не называет себя, наоборот – прячется в тени Андрея, которого выдвигает на первый план.

В Кане он был со Мною и говорит: „Иисус был со Своими учениками… и Его ученики уверовали в Него”. Это другие нуждались в том, чтобы уверовать. Он-то уже верил. Но ставит себя наравне с другими, как будто и ему необходимо видеть чудеса, чтобы поверить.

Свидетель первого изгнания торговцев из Храма, беседы с Никодимом, эпизода с самаритянкой, он никогда не скажет: „Я был там”, но сохраняет линию поведения, выбранную в Кане, и говорит: „Его ученики”, даже когда присутствовал только он или он и еще кто-то один. И придерживается этого постоянно, никогда не называя себя, но всё время выдвигая вперед товарищей, как будто не он был самым верным, неизменно верным и в совершенной степени верным.

Вспомните деликатность, с какой он касается того эпизода Тайной Вечери, из которого следует, что именно он был любимым учеником, и таковым его признавали остальные, прибегая к его помощи, когда хотели узнать секреты Учителя: „Начали тогда ученики озираться друг на друга, недоумевая, на кого намекает Учитель. Один же из них, будучи любимым учеником Иисуса, возлежал у Него на груди. Ему-то Симон Петр подал знак и спросил: ‚О ком Он говорит?’ И тот, возлежа на груди Иисуса, спросил Его: ‚Кто же это, Господь?’”.

Не называет себя и среди позванных в Гефсиманию вместе с Петром и Иаковом. И не говорит: „Я последовал за Господом”. Говорит: „За Ним последовал Симон Петр и другой ученик, и этот второй, будучи известен Понтифику, вошел с Иисусом во двор Понтифика”. Без Иоанна у Меня бы не было утешения видеть их с Петром в первые часы Моего ареста. Но Иоанн не гордится этим. Одно из главных действующих лиц в часы Страстей, единственный апостол, всё время при них присутствовавший, с любовью, состраданием, геройски пребывавший рядом со Христом, рядом с Матерью на виду у неистового Иерусалима, он умалчивает о своем имени даже в выдающейся сцене Распятия и слов Умирающего: „Госпожа, это Твой сын” и „Это твоя Мать”. Он „ученик”, безымянный, не имеющий другого наименования кроме того, которое составляет его славу, став его призванием: „ученик”.

Сделавшись „сыном” Божьей Матери, даже после такой чести он не превозносится и, описывая Воскресение, снова говорит: „Петр и другой ученик (кому Мария Лазарева рассказала о пустой гробнице) вышли и отправились… Они бежали… но тот другой ученик бежал быстрее Петра и прибыл первым и, наклонившись, увидел… но не вошел…” Признак деликатной скромности! Он, возлюбленный, верный, дает Петру, главному, хотя и согрешившему из малодушия, войти первым. Не судит его: тот его Понтифик. Наоборот, поддерживает его своей святостью, ибо и „главные” могут иметь и, действительно, имеют нужду в своих подданных и в их поддержке.

Как много подчиненных, которые лучше, чем их „начальники”! Никогда, о святые подчиненные, не отказывайте в своем сочувствии вашим „начальникам”, что сгибаются под тяжестью, которую они не способны нести, или таким, кого ослепляет и опьяняет дым почестей. Будьте, о святые подчиненные, киринейцами^[7] для своих Начальствующих. Будьте – и ты тоже, Мой маленький Иоанн, ибо чрез тебя Я обращаюсь ко всем, – теми „Иоаннами”, что бегут впереди и указывают дорогу „Петрам”, а потом останавливаются, пропуская вперед из уважения к их званию и, дабы не огорчать этих не способных понять и уверовать „Петров”, доходят до того – о, верх смирения! – что делают вид, заставляют поверить, будто бы и они такие же непонятливые и неверующие, как и „Петры”.

[7] Симон Киринеец помогал нести крест Иисуса (Мф. 27:32 и др.).

Почитайте последний эпизод на Тивериадском озере. И опять не кто иной как Иоанн, повторяя то, что он уже неоднократно делал, узнаёт Господа в стоящем на берегу Человеке, а после того, как они вместе разделили трапезу, в вопрошании Петра: „А с этим что будет?” он всё такой же „ученик” и ничего более.

Он уничижает себя во всём, что касается его самого. Но когда нужно поведать о чём-то, что заставит еще сильнее засиять божественным светом воплотившееся Божье Слово, вот тогда Иоанн снимает покровы и открывает тайну.

¹⁹В шестой главе Евангелия он говорит: „Догадавшись, что Его хотят похитить, чтобы сделать царем, Он снова скрылся один на горе”. И этот час Христа стал известен верным, дабы верные знали, что искушения и борения, которым подвергался Христос в разных Своих проявлениях как Человек, как Учитель, как Мессия, как Искупитель и как Царь были многообразными и сложными, и что люди и Сатана – этот вечный подстрекатель людей – не брезговали в отношении Христа никакими кознями, чтобы умалить Его, сразить и уничтожить. Против Него как Человека, вечного Священника, Учителя, против Него как Господа были брошены в бой сатанинские и человеческие происки, замаскированные под более благовидными предлогами, и Его гражданские, патриотические, сыновние и человеческие переживания, – все они были возбуждаемы или искушаемы с целью обнаружить какое-нибудь слабое место, за которое можно было бы поддеть.

О, Мои чада, размышляющие только о первом и о последнем искушениях, – так что из Моих тяжелых искупительных трудов тяжкими вам представляются лишь завершающие, скорбными – лишь последние часы, а горькими и разочаровывающими – лишь последние испытания, – побудьте один час на Моем месте, представьте, что это вам обрисовали перспективу примирения с соотечественниками, их поддержку, возможность произвести необходимое очищение, чтобы сделать свою любимую Страну святой, возможность воссоздания, воссоединения рассеянных частей Израиля с целью положить конец горю, неволе, святотатству. Я даже не говорю: побудьте на Моем месте, представив себе предложенную вам корону. Только прошу принять в себя на один час Мое Человеческое сердце и подумать: как бы вы отказались от такого заманчивого предложения? Как победители, верные божественному Идеалу, или, скорее, как не побежденные? Вышли бы из этой ситуации более чем когда-либо святыми и духовными или погубили бы себя, поддавшись на искушение, либо отступив перед угрозами? И с каким сердцем вы бы из нее вышли, убедившись, насколько далеко Сатана выдвинул свои орудия, чтобы нанести рану Моему служению и Моим чувствам, уведя от Меня на ошибочный путь Моих добрых учеников и столкнув Меня в открытой схватке с Моими теперь уже сбросившими маски врагами, ожесточившимися оттого, что их интриги оказались раскрыты?

²⁰Не тщитесь с циркулем и линейкой, под микроскопом человеческих наук и с помощью присущих книжникам мелочных умозаключений измерять, сверять и оспаривать, насколько правильно выразился Иоанн, до какой степени верно то или это. Не надо накладывать фразы Иоанна на показанный вчера эпизод, пытаясь увидеть, совпадают ли контуры. Иоанн ничего не перепутал от своей старческой слабости, и маленький Иоанн ничего не перепутал из-за своей болезненной слабости. Последний передал то, что увидел. Великий Иоанн десятилетия спустя после самого события рассказал то, что знал, и, искусно связав между собой места и события, открыл одному ему известную тайну того, как попытались, и не без злого умысла, короновать Христа.

После первого умножения хлебов в Тарихее в народе возникла идея сделать из Назаретского Рабби царя Израиля. Присутствовавшие там Манаил, книжник и многие другие, духовно еще несовершенные, но честные сердцем, эту идею подхватили и сделались ее сторонниками: с целью оказать честь Учителю и положить конец несправедливой борьбе против Него, в силу ошибочного толкования Писаний, распространившегося среди всего Израиля, ослепленного мечтами о человеческом царстве, и в надежде освятить свое отечество, много чем оскверненное.

И многие, что было естественно, просто примыкают к этой идее. Многие же коварно притворяются примкнувшими, чтобы навредить Мне. Эти последние, объединившись в ненависти ко Мне, забывают про всегда разделявшие их сословные неприязни и вступают в сговор с целью Меня искусить, дабы впоследствии придать законную видимость преступлению, уже созревшему в их сердцах. Они надеются на какую-то Мою слабость, на какую-то Мою гордость. Эти гордость и слабость, и Мое последующее принятие предложенной короны смогли бы оправдать те обвинения, которые они хотели Мне бросить. А потом… Потом это послужило бы успокоению их коварной души, ощущающей укоры совести, ведь они могли бы сами себе сказать, надеясь в это поверить: „Рим, а вовсе не мы, покарал этого подстрекателя Назарянина”. Законное устранение их Врага. Таковым для них был их Спаситель…

Вот причины этого искусительного провозглашения. Вот объяснение последовавшего затем усиления ненависти. Вот, наконец, высший урок Христа. Понимаете ли вы его? Это урок смирения, праведности, послушания, стойкости, благоразумия, верности, прощения, терпения, мужества, выдержки – в отношении Бога, в отношении собственного служения, в отношении друзей, в отношении заблуждающихся, в отношении врагов, в отношении Сатаны, в отношении людей, являющихся орудиями его соблазнов, в отношении вещей, в отношении идей. Всё должно рассматриваться, приниматься, отвергаться, удостаиваться или не удостаиваться нашей любви с учетом святой цели человека: Неба и Божьей воли.

²¹Маленький Иоанн, этот момент был для Меня одним из моментов Сатаны. Так же, как бывали они у Христа, бывают они и у маленьких Христов. Нужно переносить и преодолевать их без гордости и без недоверия. Они даются не без цели, и цель эта благая. Поэтому не бойтесь. Бог в продолжение этих моментов не покидает, а поддерживает тех, кто верен. А после нисходит Любовь и превращает этих верных в царей. И кроме того, когда заканчивается земное время, эти верные, навсегда оставшись победителями, возносятся в Царство, в вечный покой…

В Мой покой, коронованный шипами маленький Иоанн. В Мой покой…»