10 августа 1946.

¹Привал на этом маленьком плато приятен. Но благоразумно спуститься в долину, пока еще день, потому что под той чащей деревьев, что покрывают гору, ночь может оказаться ранней и темной.

Иисус поднимается первым и идет освежить лицо, руки и ступни в крошечном ручье, текущем из маленького родничка. Потом зовет Своих апостолов, дремлющих в траве, предлагая им готовиться идти дальше. И пока они один за другим, подражая Ему, умываются в прохладном ручье и наполняют фляжки под струйкой воды, бьющей из-под скальной глыбы, Он отправляется ждать их на край лужайки к двум вековым деревьям, ограничивающим ее с востока, и вглядывается в далекий горизонт.

Первым к Нему подходит Филипп и, глядя туда же, куда смотрит его Учитель, говорит Ему: «Красивый тут вид! Ты им любуешься…»

«Да. Но Я смотрел не только на его красоту».

«А на что же еще? Может быть, Ты думал о том времени, когда Израиль будет великим, о тех странах за Ливаном и Оронтом, что столетиями нас угнетали и всё еще являются бедствием, поскольку именно там средоточие той силы, что притесняет нас руками Легата? Пророчество^[1] о них, действительно, устрашающее и повторено не одним пророком: „Сокрушу ассирийца в земле Моей, растопчу его на горах Моих… Вот рука, простертая над племенами… И кто сумеет удержать ее?.. Вот, Дамаск перестанет существовать, и останутся развалины в виде груды камней… Вот что постигнет тех, кто грабил нас”. Слова Исайи! А Иеремия говорит: „Предам огню стены Дамаска, и пожрет он стены Бен-Адада”. И это произойдет, когда Царь Израиля, Обетованный, возьмет Свой скипетр, а Бог простит Свой народ, даровав ему Царя-Мессию… О! об этом говорит Иезекииль! „Вы же, горы Израильские, пусти́те свои побеги, приноси́те ваши плоды для народа Моего, Израиля, ибо скоро он вернется… К вам приведу народ Мой, и ты будешь их наследственным владением… Больше не дам услышать, как бесчестят тебя племена…” И псалмы поют вместе с Этаном Эзраитом: „Обрел Я раба Моего Давида и помазал его святым елеем Своим. Рука Моя поддержит его… Ничего не сможет против него враг… Именем Моим возрастет он в силе… Прострет над морем руку свою, над реками – десницу свою… И Я сделаю его первенцем, повелителем среди царей Земли”. А Соломон воспевает: „Пребудет столько, сколько солнце и луна… Будет господствовать от моря до моря и от реки до края Земли… Поклонятся ему все цари Земли, все народы будут ему подвластны…” Тебе, Мессии, потому что на Тебе все духовные и телесные знамения, все указания пророков. Аллилуйя Тебе, Сыну Давидову, Царю-Мессии, святому Царю!»

«Аллилуйя!» – хором кричат остальные, собравшиеся возле Иисуса и Филиппа и слышавшие слова последнего. И их аллилуйя эхом разносится из ущелья в ущелье, с холма на холм…

Иисус взирает на них с великой грустью… И в ответ произносит: «Но вы не вспоминаете, чтó говорит Давид о Христе и чтó говорит о Христе Исайя… Берете у этих пророков сладкий мёд и пьянящее вино… но не думаете, что для того, чтобы стать Царем царей, Сыну Человеческому придется испить желчь и уксус и облачиться в пурпур Своей Крови… Но вы не виноваты, если не понимаете… И ваша ошибка в понимании – это любовь. Мне бы хотелось от вас другой любви. Но пока вы не в силах… Человеку противостоят столетия греха, препятствуя ему видеть Свет. Однако Свет опрокинет эти стены и войдет в вас… ²Идемте…»

Они возвращаются на горную тропу, с которой сошли, поднимаясь на это отдаленное плато, и быстро спускаются к долине. Апостолы вполголоса переговариваются…

Затем Филипп забегает вперед, догоняет Учителя и спрашивает: «Я Тебя расстроил, Господь? Я нечаянно… Ты на меня в обиде?»

«Нет, Филипп. Но Мне бы хотелось, чтобы по крайней мере вы Меня понимали…»

«Ты смотрел туда с таким живым интересом…»

«Потому что думал о том, в скольких краях Я еще не побывал. И не побываю… поскольку время Мое истекает… Как короток век человека! И как медлителен человек в делании!.. Как сильно дух ощущает эти земные ограничения… Но… Отче, да свершится Твоя воля!»

«Тем не менее, Ты прошел все области наших древних колен, мой Учитель. Во всяком случае, по одному разу Ты их освятил, следовательно, можно сказать, что Ты собрал в кулак эти двенадцать колен…»

«Это правда. Вы же, после, сделаете то, что время не позволило сделать Мне».

«Ты ведь останавливаешь реки и успокаиваешь моря –неужели Ты не мог бы замедлить время?»

«Мог бы. Но Отец на Небе, Сын на Земле, Любовь на Небе и на Земле жаждут совершить Прощение…» – и Иисус погружается в глубокое внутреннее созерцание, к которому Филипп относится с уважением и оставляет Его одного, присоединяясь к товарищам и пересказывая им свой разговор.

³Теперь долина уже близко, и видна дорога, настоящая главная дорога, что, идя с юга, направляется к западу, делая крюк как раз у подножия горы, которую она огибает, чтобы потом идти дальше, прямиком к симпатичному селению, расположенному среди трав возле какой-то речушки, чьё русло в настоящий момент представляет собой каменистую россыпь, где меж камней попадаются заросли тростника, особенно в середине, там, где струйка, именно струйка воды упорно бежит к морю.

Они собираются все вместе, прежде чем выйти на главную дорогу, но успевают пройти лишь несколько метров, как показываются двое мужчин, идущих им навстречу, приветственно жестикулируя.

«Двое учеников рабби, и один из них левит. Что им надо?» – рассуждают между собой апостолы, что вовсе не рады этой встрече. Я не знаю, откуда они заключают, что это ученики и что один из них левит. Мне всё еще как следует не понятен язык этих кистей, бахромы и прочих секретов гардероба израильтянина.

Когда до этих двоих остается метра два, и когда никакие недоразумения невозможны, поскольку дорога уже свободна от прохожих, пешком или верхом спешивших в сторону селения, Иисус отвечает на их неоднократные приветствия и останавливается в ожидании.

«Мир Тебе, Рабби», – теперь уже вслух произносит левит, что прежде ограничивался низкими поклонами.

«Мир тебе. И тебе», – говорит Иисус, обращаясь к другому.

«Это Ты Рабби по имени Иисус?»

«Я».

«Одна женщина перед шестым часом пришла в город и рассказала, что по дороге разговаривала с каким-то рабби, превосходящим Гамалиила, потому что, кроме мудрости, он еще и добрый. Это дошло до нас, и наши учителя, отложив отправление в Иерусалим, послали нас – всех, кто был, – Тебя искать. По двое на каждую дорогу, выходящую из Гискалы на равнинные пути.  Они от своего имени и через нас говорят: „Приходи в наш город, так как мы желаем Тебя расспросить“».

«И по какому поводу?»

«Чтобы Ты высказал суждение об одном случившемся в Гискале событии, последствия которого ощущаются до сих пор».

«А разве у вас нет великих законоучителей Израиля, чтобы выносить суждения? Зачем обращаться к неизвестному Рабби?»

«Если Ты Тот, о ком говорят наши рабби, то Ты не являешься неизвестным. Не Иисус ли Ты из Назарета?»

«Это Я».

«Твоя мудрость известна нашим рабби».

«А Мне известна их ненависть ко Мне».

«Не у всех, Учитель. Самый великий и праведный не питает к Тебе ненависти».

«Знаю. Но и не любит Меня. Он Меня изучает. А что, рабби Гамалиил в Гискале?»

«Нет. Он уже ушел, чтобы до субботы быть в Сепфорисе. Ушел сразу после суда».

«А тогда зачем вы Меня ищете? Я тоже должен уважать субботу и едва поспею достичь того места вовремя. Не задерживайте Меня больше».

«Ты боишься, Учитель?»

«Не боюсь, поскольку знаю, что никакая власть Моим врагам пока не дана. Но оставлю мудрым радость суждений».

«Что Ты хочешь сказать?»

«Что Я не сужу. Я прощаю».

«Ты умеешь судить лучше любого другого. Слова Гамалиила. Он сказал: „Только Иисус из Назарета рассудил бы здесь по справедливости“».

«Хорошо. Но вы уже вынесли приговор. И ничего уже не изменишь. Я бы посоветовал, прежде чем наказывать, дать страстям успокоиться. Если была вина, виновный мог бы раскаяться и искупить свой грех. Если вины не было, не случилось бы и казни, которая для кого-то, в Божьих глазах, равносильна преднамеренному убийству».

«Учитель! Но откуда Ты знаешь? Та женщина клялась, что Ты говорил с нею только о ее делах… а… Ты знаешь… Значит, Ты в самом деле пророк?»

«Я тот, кто Я есть. Прощай. Мир тебе. Солнце клонится к закату», – и Он отворачивается и направляется в сторону селения.

«Ты правильно поступил, Учитель! Несомненно, они устраивали Тебе засаду!» Апостолы солидарны с Учителем.

⁴Однако их похвалы и их доводы прерываются теми двумя, которые догоняют их, умоляя Иисуса подняться в Гискалу.

«Нет. Закат застал бы Меня в дороге. Скажите тем, кто послал вас, что Я соблюдаю Закон всегда, когда его соблюдение не наносит ущерб заповеди, более важной, чем субботняя: заповеди любви».

«Учитель, Учитель, умоляем Тебя. Тут как раз случай любви и справедливости. Пойди с нами, Учитель».

«Не могу. Вы и сами не сможете прийти вовремя».

«У нас есть на это разрешение ради такого случая».

«Что же? Если Я исцелял больного и отпускал ему грехи в субботу, поднимался вопль, а вам дозволено нарушить субботу ради какого-то праздного спора? Неужели в Израиле двойные мерки? Ступайте! Ступайте! И дайте, Я пойду».

«Учитель, Ты ведь пророк, поэтому Ты знаешь. Я верю в это, и он верит. Почему Ты нас отталкиваешь?»

«Почему!..» – Иисус, останавливаясь, пристально смотрит на них. Его пронизывающие строгие глаза, проникающие за завесу плоти и читающие в сердцах, повелительно глядят на стоящих перед Ним двоих. А затем взгляд Его глаз, таких невыносимых в суровости, но таких ласковых в любви, меняется и принимает выражение до того любовное, до того милосердное, что, если прежде сердце трепетало от страха перед могуществом этого взора, то теперь оно трепещет от волнения перед сиянием Христовой любви. «Почему! – повторяет Он… – Не Я, а люди отталкивают Сына Человеческого, и Он вынужден не доверять Своим братьям. Но тем, у кого в сердце нет коварства, Я говорю: „Приходите“, и даже тем, кто Меня ненавидит, говорю: „Любите Меня“…»

«И значит, Учитель…»

«И значит, Я иду проводить субботу в селении».

«По крайней мере, подожди нас».

«На закате субботы Я ухожу. Не могу ждать».

⁵Двое переглядываются, совещаясь между собой поодаль; затем один, тот, что с более открытым лицом – он-то почти всё время и говорил, – бегом возвращается. «Учитель, я останусь с Тобой до конца субботы».

Петр, находящийся рядом с Иисусом, дергает Его за одежду, заставляя повернуться в свою сторону, и шепчет Ему: «Не надо. Это шпион». Иуда Фаддей за спиной своего Кузена тихо произносит: «Не доверяй». Шедший впереди вместе с Симоном и Филиппом Нафанаил оборачивается и выпучивает глаза, что означает: «Нет». Даже двое самых доверчивых, Андрей и Иоанн, отрицательно качают головами за спиной у этого навязчивого человека.

Однако Иисус не обращает внимания на их подозрения и страхи и коротко отвечает: «Оставайся», – и остальным приходится смириться.

Довольный мужчина, ощутив себя не таким посторонним, чувствует необходимость назвать свое имя, рассказать ктó он, почему в Палестине – он, родившийся в Диаспоре, но от рождения посвященный Богу, поскольку явился «утешением родителей», которые в благодарность Господу за него поручили его родственникам в Иерусалиме, чтобы он был при Храме, и там, служа Дому Божьему, он познакомился с рабби Гамалиилом и стал его прилежным и любимым учеником: «Меня назвали Иосифом, потому что я, подобно древнему^[2], избавил мать от горя бесплодия. Но сама мать всегда, пока меня кормила, звала меня: „своим утешением“ – и для всех я стал Варнавой^[3]. Даже наш великий рабби зовет меня так, поскольку находит утешение в своих лучших учениках».

[2] Древнему Иосифу (Быт. 30:22–24).

[3] Ср. Деян 4:36.

«Старайся, чтобы и Бог считал тебя таковым, точнее, пусть в первую очередь Бог называет тебя так», – говорит Иисус.

⁶Они заходят в селение.

«Ты тут ориентируешься?» – спрашивает Иисус.

«Нет. Никогда здесь не бывал. Это первый раз, как я пришел сюда, в землю Неффалима. Рабби взял меня с собой вместе с другими, поскольку я остался один…»

«Ты дружен с Богом?»

«Надеюсь. Пытаюсь служить Ему изо всех сил».

«Тогда ты не один. Одинок бывает грешник».

«Я тоже могу согрешать…»

«Ты ученик великого рабби и, конечно, знаешь, при каких условиях поступок становится греховным».

«Всё есть грех, Господин. Человек постоянно грешит. Потому что заповедей больше, нежели мгновений дня. А помыслы и обстоятельства не всегда помогают нам не грешить».

«Более того, поистине, обстоятельства, и прежде всего они, часто наводят нас на грех. А есть ли у тебя ясное понимание главного свойства Бога?»

«Справедливость».

«Нет».

«Могущество».

«Тоже нет»…

«Строгость».

«Еще менее того».

«И всё-таки… на Синае, да и после это было так…»

«Тогда Всевышний явился среди молний. Они окружали Лик Отца и Создателя страшными сияниями. Истинно, вы не знаете подлинного Божьего Лика. Если бы знали, если б вам был знаком Его дух, то знали бы, что главное Божье свойство есть Любовь, причем Любовь милосердная».

«Знаю, что Всевышний любит нас, мы ведь избранный народ. Но служить Ему страшно!»

«Если ты знаешь, что Бог есть Любовь, как ты можешь называть Его страшным?»

«Оттого что, согрешая, мы теряем Его любовь».

«Я спрашивал тебя перед этим, знаешь ли ты, при каких условиях поступок становится греховным».

«Когда он не продиктован шестьюстами тринадцатью предписаниями, нашими преданиями, постановлениями, обычаями, благословениями и молитвами, не считая десяти заповедей Закона, либо когда он расходится с тем, что учат об этом книжники, тогда это грех».

«Даже если человек действует не в полной осведомленности и не в совершенном согласии своей воли?»

«Даже тогда. Ведь кто может сказать: „Я не грешу“? Кто может надеяться обрести покой Авраама в своей кончине?»

⁷«Безупречны ли люди в своих душах?»

«Нет. Потому что Адам согрешил, и тот грех присутствует в нас. Он и делает нас слабыми. Человек утратил Благодать Господа, единственную силу, которая нас направляет…»

«И Господь это знает?»

«Он знает всё».

«А в таком случае неужели ты думаешь, что Он не проявит милосердия, принимая во внимание то, что ослабляет человека? Неужели ты думаешь, что Он требует от этих поверженных того, что мог требовать от первого Адама? В том-то и состоит различие, которого вы не учитываете. Да, Бог есть Справедливость. Да, Он есть Могущество. Он может быть и Строгостью для нераскаянного, продолжающего коснеть в своем грехе. Но когда Он видит, что Его чадо – все являются чадами на этой Земле, которая есть лишь один час вечности для духа, что мужает перед своим духовным экзаменом на вечное совершеннолетие во время частного суда, – когда Он видит, что Его чадо допускает прегрешение по причине того, что оно рассеянно или медлительно в умении различать, или мало обучено, либо очень слабó в одном или нескольких предметах, неужели ты думаешь, чтобы Пресвятой Отец мог судить его с непреклонной строгостью? Ты ведь сам сказал: человек утратил Благодать, силу отвечать на Искушение и на свои пожелания. И Бог знает это. И нужно не страшиться Бога и не бежать от Него, как Адам после своего греха, а помнить, что Он это Любовь. Его Лик сияет на людей, но не с целью их испепелить. Наоборот, чтобы их утешить, как солнце утешает своими лучами. От Бога излучается не строгость, а любовь. Лучи солнца, а не стрелы молний. И вообще… Что от себя может наложить Любовь? Бремя, которое невозможно нести? Свод бесчисленных статей, которые легко забываются? Нет. Только десять заповедей. Чтобы держать животное начало человека в узде, как жеребенка, который без вожжей устремляется к гибели. Но когда человек будет спасен, когда ему будет возвращена Благодать, когда наступит Божье Царство, то есть Царство любви, тогда Божьим чадам и Царским подданным будет дана одна заповедь, и в ней будет всё: „Люби Бога всем своим существом и своего ближнего, как самого себя“. Поскольку поверь, о человек, что Бог-Любовь может лишь облегчить твое ярмо и сделать его приятным, а любовь сделает сладостным служение Богу, которого уже не страшатся, а любят. Только любят, любят ради Него самого и любят в наших братьях. Как прост будет последний Закон! Так же, как сам Бог, совершенный в Своей простоте. Послушай: люби Бога всем своим существом, люби своего ближнего, как самого себя. Поразмысли. Разве уже не перечислены в этих двух предложениях шестьсот тринадцать тяжких предписаний и все молитвы и благословения, избавленные от своих бесполезных частностей, которые есть не религия, а рабство по отношению к Богу? Если любишь Бога, то, конечно, почитаешь Его на всякий час. Если любишь ближнего, то, конечно, не делаешь того, что его оскорбляет. Не лжешь, не воруешь, не убиваешь и не ранишь, не окажешься неверным супругом. Разве не так?»

⁸«Так… Праведный Учитель, я бы хотел остаться с Тобой. Но Гамалиил уже лишился из-за Тебя лучших учеников… Я…»

«Тебе еще не настало время прийти ко Мне. Когда оно настанет, сам твой наставник скажет тебе об этом, потому что он праведный человек».

«Праведный, так ведь? Ты утверждаешь это?»

«Утверждаю, так как это истина. Я не из тех, кто ниспровергает, чтобы возвыситься над ниспроверженным. Я признаю за каждым право на своё… Но нас зовут… Очевидно, нашли для нас приют. Пойдем…»