19 августа 1946.

¹Неприступное нагромождение гор Йифтаэля возвышается на севере, закрывая горизонт. Но там, где начинаются обрывистые склоны этой горной системы, смотрящиеся почти отвесно над караванной тропой, что идет от Птолемаиды к Сепфорису и Назарету, есть много полостей, заключенных между каменными глыбами, выступающими из горы, висящими над пропастью так, что они служат и крышей, и полом этим пещерам.

Как обычно, возле наиболее важных дорог находятся прокаженные: изолировано, но в то же время достаточно близко, чтобы путешественники могли их увидеть и оказать помощь. Небольшое поселение прокаженных, которые издают свой предупредительный, но и призывный крик, видя Иисуса, идущего вместе с Иоанном и Авелем. Авель поднимает в их сторону лицо и произносит: «Это Тот, о ком я вам говорил. Я провожаю Его к тем двоим, которых вы знаете. Ничего не хотите попросить у Сына Давидова?»

«Того же, чего и у всех: хлеба, воды, чтобы нам насытиться, пока проходят паломники. Потом, зимою, будет голодно…»

«Сегодня у меня нет еды. Но со мной само Спасение…»^[1]
[1] La Salute – это и спасение, и здоровье.

Однако предложение прибегнуть к Спасению не принимается. Прокаженные покидают выступ, поворачиваются спиной и обходят кругом отрог, чтобы посмотреть, не идут ли по другой дороге другие паломники.

²«Думаю, это моряки, безбожники или совершенные идолопоклонники. Недавно пришли, их выгнали из Птолемаиды. Прибыли из Африки. Не знаю, как они заболели. Знаю, что, отправившись здоровыми из своих стран, после долгого путешествия вокруг африканских берегов с целью набрать слоновой кости, а также, полагаю, и жемчуга, чтобы продать их латинским купцам, они прибыли сюда больные. И магистраты порта их изолировали и даже сожгли их корабль. Кто-то пошел по дорогам Сиро-Финикии, кто-то сюда. Эти самые больные, они ведь уже почти не ходят. Но душа у них больна еще сильнее. Я пытался поделиться с ними верой… Они просят только еды…»

«Обращая в веру, надо проявлять стойкость. То, чего не удается достичь за год, достигается за два или больше. Настойчиво говорить о Боге. Даже если они похожи на покрывающие их скалы».

«Значит, я делаю неправильно, заботясь об их пропитании?.. Я начал всё время приносить им еду перед субботой, потому что в субботу евреи не путешествуют, и никто о них не подумает…»

«Ты поступил правильно. Ты сам сказал: они язычники. Поэтому сильнее озабочены плотью и кровью, чем своей душой. Любовное беспокойство об их голоде, какое ты проявляешь, разбудит их чувство к незнакомцу, который о них заботится. Когда же они тебя полюбят, то начнут тебя слушать, даже если ты будешь говорить о чём-то другом, кроме еды. Любовь всегда подводит к следованию за тем, кого научился любить. Однажды они последуют за тобой по путям духа. Телесные дела милосердия выравнивают путь для дел духовных, которые делают его таким свободным и ровным, что вхождение Бога в человека, приготовленного таким образом к встрече с божественным, происходит без ведома самого этого человека. Он обнаруживает в себе Бога и не понимает, откуда Он пришел. Откуда! Иногда от улыбки, от слова сострадания, от куска хлеба начинает открываться дверь сердца, закрытого для Благодати, и начинается вхождение Бога в это сердце.

³Души! Это самое разнообразное из того, что существует. Ничто материальное, а на Земле есть так много материального, не бывает настолько разнообразно в своих свойствах, насколько души – в своих стремлениях и ответных реакциях.

Видите этот могучий теревинф? Он посреди целого леса теревинфов, подобных ему по роду. Сколько их? Сотни и сотни, может быть, тысяча, может, больше. Они покрывают этот неприступный склон горы, своим острым и целебным смолистым ароматом подавляя любой другой запах в долине и на горе. Но взгляните. Тысяча с лишним – а двух одинаковых по величине, высоте, мощи, наклону, расположению не сыщешь, если как следует посмотреть. Один – прямой как клинок, другие наклонены к северу или к югу, к востоку или западу. Один вырос на хорошей почве, другой – вон там, на краю, и непонятно, за что там можно зацепиться и как он сам удерживается, так сильно нависая над пустотой, что образует чуть ли не мост на соседний склон высоко над тем потоком, теперь пересохшим, но таким бурным в период дождей. Один искривлен, словно какая-то жестокая сила угнетала его, когда он был нежным деревцем, в другом никаких изъянов. Один покрыт листвой почти до самого основания, на другом листва облетела, оставив лишь пучок на верхушке. У того ветви только с правой стороны. А другой, вон там внизу, покрыт листьями, а вершина засохла, опаленная молнией. В этом, умершем, продолжает жить лишь одна упрямая ветвь, выросшая почти у корня, собрав в себе оставшиеся соки, которых больше нет вверху. А в этом, первом, на какой Я вам показал, краше которого уже некуда, разве есть хоть одна ветвь, веточка, листок – что Я говорю об одном листке, когда их на нем тысячи? – что были бы схожи с другими? Кажется, они похожи. Но это не так. Взгляните на эту ветку в самом низу. Рассмотрите ее верхушку, только верхушку этой ветки. Сколько может быть листьев на той верхушке? Наверное, сотни две зеленых и тонких трубочек. И всё-таки – взгляните! Отыщутся ли там две одинаковые по цвету, прочности, свежести, гибкости, форме? Нет, не отыщутся.

Так и души. Сколько душ, столько у них различий в стремлениях и ответных реакциях. ⁴И не хорош тот наставник и врачеватель душ, кто не умеет распознать их и действовать сообразно с этими их стремлениями и ответными реакциями. Это не легкий труд, друзья Мои. Тут требуются постоянное изучение, привычка к молитвенной сосредоточенности^[2], которая вразумляет лучше, чем всякое длительное чтение одних и тех же текстов. Книга, которую должен изучать наставник и врачеватель душ, – это сами души. Сколько душ, столько в ней листов, и на каждом листе – множество чувств и переживаний: прошедших, нынешних и зарождающихся. Поэтому – непрерывное внимательное, молитвенно сосредоточенное изучение, постоянное терпение, выдержка, стойкость в том, чтобы уметь врачевать самые гнойные раны и во время их лечения не показывать отвращения, которое унижает раненого, а также не испытывать ложной жалости, которая не вскрывает гнойник из боязни покалечить и, очищая гноящееся место, боится причинить ему страдание, отче­го позволяет нагноению увеличиваться и отравлять всё существо. В то же время нужна осторожность: и чтобы слишком грубыми мерами не разбередить раны людских сердец, и чтобы не заразиться самим от общения с ними, показывая, что мы не боимся заражения, имея дело с грешниками.
[2] Так мы перевели meditazione.

И где же всем этим добродетелям, необходимым наставнику и врачевателю душ, обрести свет ви́дения и понимания, найти терпение, подчас подвижническое, чтобы выдерживать, встречая равнодушие, а иногда оскорбления, где найти стойкость, чтобы врачевать мудро, где найти благоразумие, чтобы не навредить больному и себе самим? В любви. Неизменно в любви. Это она всё просвещает, она дает мудрость, дает стойкость и благоразумие. Она предохраняет от любопытства, причины того, что врачеватель грехов, бывает, сам их перенимает. Когда кто-то наполнен любовью, он не может проникнуться иным желанием и иным знанием, как только тем, что идет от любви.

Видите ли? Врачи говорят, что когда человек от какой-то болезни был при смерти, он вряд ли заболеет ею вновь, потому что его кровь уже впитала ее в себя и победила. Это представление несовершенно, но и не вполне ошибочно. Любовь же, будучи здоровьем, а не болезнью, действует так, как говорят врачи, и действует на все нехорошие страсти. Кто сильно любит Бога и своих братьев, тот не делает ничего такого, что могло бы огорчить Бога и братьев; поэтому, даже общаясь с духовно больными и знакомясь с вещами, которые до сих пор были сокрыты любовью, он не заражается ими, поскольку остается верен любви и непричастен греху. Что, по-вашему, чувственность для того, кто преодолел чувственность человеколюбием? Что такое богатство для того, кто обретает всякое сокровище в любви к Богу и к душам? Что такое чревоугодие, скупость, неверие, лень, гордыня для того, кто вожделеет только Бога; для того, кто себя, всего себя отдает на служение Богу; для того, кто находит всякое благо в своей Вере; для того, кто, непрестанно побуждаемый огнем любви, неустанно трудится, чтобы порадовать Бога; для того, кто знает Бога – любить Его значит знать Его – и уже не в состоянии возгордиться, потому что видит, каков он сам в сравнении с Богом?

⁵Когда-нибудь вы станете священниками Моей Церкви. А значит станете духовными врачевателями и наставниками. Запомните эти Мои слова. Священниками, то есть служителями Христа, наставниками и врачевателями душ вас сделает не имя, которое вы будете носить, не ваше облачение и не те обязанности, которые вы будете исполнять, но таковыми вас сделает та любовь, которой вы будете обладать. Именно она даст вам всё для того необходимое, и совершенно несходные между собой души будут приходить к одному единственному подобию: они уподобятся Отцу, если вы сумеете с любовью над ними потрудиться».

«О, какое прекрасное наставление, Учитель!» – говорит Иоанн.

«А получится ли у нас когда-нибудь стать такими?» – прибавляет Авель.

Иисус глядит на одного, на другого, затем обхватывает обоих за шею, притягивая их к Себе, одного справа, а второго слева, и целует их головы со словами: «У вас получится, потому что вы восприняли любовь».

⁶Они идут еще некоторое время, идти становится всё труднее и труднее из-за сложности тропинки, вырубленной почти у края горы. Далеко внизу дорога, и видно, как по ней идут люди.

«Остановимся, Учитель. Вон, смотри, эти двое с той скальной площадки опускают проходящим корзину на веревке, а за той площадкой находится их грот. Сейчас позову их». И он издает крик, выдвинувшись вперед, тогда как Иисус с Иоанном остаются сзади, спрятанные за густым кустарником.

Несколько мгновений, и потом над зарослями ежевики показывается лицо… назовем это лицом, потому что оно располагается поверх тела, но его можно было бы назвать рожей, уродом, кошмаром…

«Ты? Разве ты не ушел на праздник Кущей?»

«Я встретил Учителя и вернулся назад. Он здесь!»

Если бы Авель сказал: «Над вашей головой парит Яхве», то полагаю, эти двое прокаженных – а пока Авель говорил, появился еще и второй – не вскричали бы столь внезапно и почтительно, не рванулись бы со своей площадки столь стремительно прямо на свет, чтобы упасть лицом в землю, выкрикивая: «Господь, мы согрешили. Но Твое милосердие больше, чем наш грех!» Они кричат это, даже не удостоверившись, действительно ли Иисус уже там или Он еще далеко, только на подходе к ним. Их вера такова, что дает увидеть даже то, чего их глаза явно не могли увидеть по причине язв на их веках и ввиду той быстроты, с какой они бросились на землю.

Иисус выступает вперед, тогда как они повторяют: «Господь, наш грех не заслуживает прощения, но Ты же само Милосердие! Господь Иисус, спаси нас во Имя Твое. Ты сама Любовь, которая может превзойти Справедливость».

«Я сама Любовь. Это правда. Но надо Мною Отец. И Справедливость – это Он», – строго произносит Иисус, продвигаясь вперед по тропинке вместе с Иоанном.

⁷Двое поднимают свои обезображенные лица и смотрят на Него сквозь слезы, что текут вместе с гнойными выделениями. Как страшно видеть эти лица! Старые они? Молодые? Кто тут слуга? Кто тут Азер? Невозможно сказать. Болезнь уравняла их, превратив в два ужасных и отвратительных обличья.

Не знаю, каким перед ними предстал Иисус, стоя посреди тропинки в свете солнца, чьи лучи Его окутывают и заставляют сиять Его светлые волосы. Знаю, что они смотрят на него, а затем закрывают лица со стоном: «Яхвé! Его Свет!» Но потом снова кричат: «Отец послал Тебя спасать. Он сам называет Тебя Своей отрадой. Он благоволит к Тебе. Он не откажет Тебе в том, чтобы даровать нам прощение».

«Прощение или здоровье?»

«Прощение, – кричит один. Второй же: – …А потом здоровье. Моя мать умирает из-за меня от горя».

«Если Я прощу вас, всё равно останется человеческое правосудие. Особенно в отношении тебя. Как в таком случае Мое прощение сможет сделать твою мать счастливой?» – испытывает Иисус, побуждая произнести те слова, каких Он ждет для совершения чуда.

«Может. Она настоящая израильтянка. Она желает для меня лона Авраамова. А мне не видать этого места в ожидании Неба, потому что я согрешил чрезмерно».

«Чрезмерно. Ты сам сказал».

«Чрезмерно!.. Это правда… Но Ты… О! в тот день там была Твоя Мать… Где Твоя Мать сейчас? Она пожалела мать Авеля. Я это видел. И если бы Она могла сейчас услышать, то пожалела бы и мою. Иисус, Сын Давидов, сжалься во имя Своей Матери!..»

«И что ты сделаешь после?»

«После?» Они растерянно переглядываются. Их «после» – это людской приговор, это презрение или бегство, изгнание. Перед такой перспективой исцеления они трепещут, словно перед угрозой лишиться спасения.

Как человек цепляется за жизнь! Оба они, оказавшись перед дилеммой исцелиться и быть осужденными по человеческому закону или жить прокаженными, едва ли не предпочитают остаться прокаженными. Они говорят об этом, подтверждая это фразой: «Кара будет ужасна!» В первую очередь тот, кто является, как я понимаю, Азером, одним из двух убийц…

«Ужасна. Но, по крайней мере, справедлива. А вы присуждали к ней этого невиновного: ты ради своих темных целей, а ты ради горсти монет».

«Это правда! О, мой Бог! Но он нас простил. Прости уж и Ты. Значит, мы умрем, но наша душа будет спасена».

«Жена Иоиля была побита камнями как прелюбодейка. Ее четверо детей терпят нужду вместе с ее матерью, так как братья Иоиля прогнали их как незаконнорожденных, присвоив себе имущество брата. Вы это знаете?»

«Авель нам рассказал об этом…»

«И кто поможет их бедствию?» Голос Иисуса громоподобен, это действительно голос Бога-Судии и внушает страх. Его одинокая несгибаемая фигура, стоящая на фоне солнца, устрашает. Двое смотрят на Него с испугом. Несмотря на то, что солнце должно раздражать их язвы, они не двигаются, как не двигается Иисус, весь объятый солнцем. Стихии теряют значение в эти возвышенные моменты…

Некоторое время спустя Азер говорит: «Если Авель готов полюбить меня до конца, пусть он пойдет к моей матери и скажет ей, что Бог простил меня и…»

«Я пока еще тебя не простил».

«Но Ты это сделаешь, потому что видишь мое сердце…И он скажет ей, что пусть всё, мне принадлежащее, отойдет по моему желанию детям Иоиля. Умру я или буду жив, я отказываюсь от богатства, сделавшего меня порочным».

⁸Иисус улыбается. Улыбка Его преображает, Его лицо из строгого делается сочувствующим, и изменившимся голосом Он говорит: «Я вижу ваши сердца. Встаньте. И возвысьте свой дух к Богу, благословляя Его. Будучи отрезанными от мира, вы сможете уйти так, что мир о вас не узнает. А мир ждет вас, чтобы дать вам возможность пострадать и понести искупительные труды».

«Ты нас спасаешь, Господь?! Ты прощаешь нас?! Ты нас исцеляешь?!»

«Да. Я оставляю вам жизнь, потому что жизнь – это страдание, особенно для тех, у кого есть воспоминания, подобные вашим. Но пока вы не можете отсюда уйти. Авель должен пойти со Мной, должен, как все евреи, сходить в Иерусалим. Подождите его возвращения. Оно совпадет с вашим исцелением. Он позаботится о том, чтобы доставить вас к священнику и оповестить твою мать. Я сам скажу Авелю, чтó и как он должен сделать. Готовы вы поверить Моим словам, даже если Я уйду, не исцелив вас?»

«Да, Господь. Только повтори нам, что прощаешь наши души. Сделай это. А потом всё пойдет так, как Ты захочешь».

«Я вас прощаю. Возродитесь в новом духе и больше не грешите. Помните, что помимо воздержания от грехов вы должны совершать праведные дела, направленные на то, чтобы полностью изгладить ваш долг перед Богом, и что поэтому ваше покаяние должно быть постоянным, ведь ваш долг очень велик, очень! В частности, твой касается всех Господних заповедей. Подумай об этом и увидишь, что ни одна из них не осталась незатронутой. Ты забыл о Боге; воздвиг своим идолом чувственность; превратил праздники в дни исступленной лености; оскорбил и опозорил свою мать; был соучастником убийства и намерения убить; украл жизнь и хотел украсть у матери сына, и лишил четверых детишек отца и матери; ты был похотливым; произносил ложные свидетельства; бесстыдно вожделел женщину, которая была верна своему покойному мужу, желал того, что принадлежало Авелю, и до такой степени, что хотел уничтожить Авеля, чтобы завладеть его имуществом».

Азер при каждом утверждении стонет: «Это правда, это правда!»

«Как видишь, Бог мог бы тебя испепелить, не прибегая к человеческим наказаниям. Он пощадил тебя, чтобы дать Мне возможность спасти еще одного. Но Божьи очи бдят над тобой, и Божий ум помнит. Ступайте», – и Он поворачивается и идет назад, в заросли, к Авелю и Иоанну, которые укрывались под деревьями на склоне горы.

⁹А те двое, еще обезображенные, возможно, улыбаясь – но кто может сказать, когда прокаженный улыбается? – запевают характерным для прокаженных пронзительным металлическим, прерывающимся, с резкими перепадами голосом 114-й псалом, пока Он спускается с горы по внушающей страх тропинке…

«Они счастливы!» – говорит Иоанн.

«Я тоже», – вторит Авель.

«Я думал, Ты сразу их исцелишь», – снова говорит Иоанн.

«И я думал, что Ты поступишь, как всегда».

«Они были великими грешниками. Такое ожидание справедливо для того, кто столько грешил. Теперь слушай, Анания…»

«Меня зовут Авель, Господь, – удивленно произносит молодой человек и смотрит на Иисуса, словно спрашивая себя: – Отчего это Он ошибается?»

Иисус улыбается: «Для Меня ты Анания, потому что ты в самом деле кажешься рожденным от Господней благости^[3]. Будь таким и преуспевай в этом еще больше. И послушай. На обратном пути после праздника Кущей ты пойдешь в свой город и скажешь матери Азера сделать то, чего желает ее сын и что должно быть выполнено как можно скорее, – отдать всё в качестве возмещения, кроме десятой части. И это из сострадания к старой матери, которая вместе с тобой должна оставить Вифлеем Галилейский и идти в Птолемаиду ждать сына, который прибудет к ней вместе с тобой и своим спутником. А ты, пристро­ив женщину у кого-нибудь из учеников в том городе, пойдешь и возьмешь столько, сколько нужно для очищения прокаженных, и не покинешь их до тех пор, пока всё не будет сделано. Священник пусть будет не из тех, кого они знали в прошлом, но какой-нибудь из других мест».
[3] Имя Анания (חֲנַנְיָה) означает: Господня милость.

«А после?»

«После ты вернешься в свой дом или присоединишься к Моим ученикам. А те, исцеленные, пойдут по путям искупления. Я говорю лишь о самом необходимом и оставляю человеку свободу действий впоследствии…»

¹⁰И они всё спускаются и спускаются без устали, несмотря на сложность тропинки и солнечный жар… Без устали, но долгое время не произнося ни слова.

Затем Авель прерывает молчание и говорит: «Господь, можно я попрошу Тебя об одной милости?»

«О какой?»

«Позволить мне сходить в свой город. Мне жаль покидать Тебя. Но его мать…»

«Иди. Но не опаздывай. Ты только-только успеешь прибыть в Иерусалим вовремя».

«Спасибо, Господь! Я навещу только ее, бедную старушку, стыдящуюся всего, с тех пор как Азер совершил грех. Но теперь она снова заулыбается. Что мне ей от Тебя передать?»

«Что ее слезы и ее молитвы обрели благодать, что Бог поощряет ее надеяться на лучшее и благословляет ее. Но прежде, чем тебя отпустить, давайте остановимся на часок. Не больше: сейчас не время для привала. А потом ты пойдешь в свою сторону, мы с Иоанном в свою, и кратчайшим путем. И ты, Иоанн, пойдешь вперед, к Моей Матери. Отнесешь Ей этот мешок с льняными одеждами и придешь с шерстяными. Иди и скажи Ей, что Я хочу с Ней увидеться и что буду ждать Ее в лесу Маттафии^[4], принадлежащем его жене. Ты знаешь. Говори только с Ней и быстро приходи».
[4] Иисус нередко останавливался в доме Маттафии (см. 262).

«Я знаю, где этот лес. А Ты? Один? Останешься один?»

«Я останусь со Своим Отцом. Не бойся, – говорит Иисус, поднимая руку и кладя ее на голову любимого ученика, сидящего рядом с Ним на траве. И, улыбаясь ему, прибавляет: – Но нам надо быть там уже вечером…»

«Учитель, когда мне нужно Тебе угодить, я не чувствую усталости, Ты знаешь. А сходить к Матери!.. Это как если бы меня несли ангелы. Да это и не очень далеко».

«То, что мы делаем с радостью, никогда не далеко от нас… Зато ты останешься на ночь в Назарете».

«А Ты?»

«А Я… Останусь с Моим Отцом после того, как немного побуду с Моей Матерью. А потом, на заре, отправлюсь в путь по дороге на Фавор, не заходя в Назарет. Ты ведь знаешь, послезавтра на рассвете Я должен быть в Изрееле».

«Ты сильно утомишься, Учитель. Ты уже утомлен».

«Зимой у нас будет время отдохнуть. Не бойся. И не надейся, что всё время сможешь спокойно ходить и благовествовать, как сейчас. Нам еще предстоит много задержек…»

Иисус задумчиво опускает голову, надкусывая Свой хлеб не столько из желания поесть, сколько для того, чтобы составить компанию двоим молодым людям, которые едят с удовольстви­ем, радуясь, что общаются с Учителем. И даже совсем перестает есть и погружается в обычное для Себя безмолвие, к которому двое Его спутников относятся с уважением и умолкают, отдыхая в тени горы и сняв обувь, чтобы ощутить свежесть травы, выросшей вокруг могучих древесных стволов. Они бы, наверное, даже задремали, но Иисус поднимает голову и говорит: «Пойдемте. На развилке расстанемся».

И, снова повязав сандалии, они отправляются в дорогу. Тень от леса и дующий с севера ветер помогают им выносить всё еще тяжелый в это время зной, хотя уже и не такой сильный, как в разгар летних месяцев.