21 августа 1946.

¹Иисус один. Один на горном, слегка чашеобразном плато, что пологими, но всё же непрерывными волнами поднимается по склонам холмов, очевидно, опоясывающих Галилейское озеро, так как справа внизу я замечаю его восхитительную голубизну, темнеющую ввиду наступающего заката, который оставляет значительную часть озера без сверкающего потока солнечных лучей. Позади этой горной впадины, на севере, – горы Арбелы, а за ними – еще более высокие, те, что за озером, на которые взобрались Мейерон и Гискала, а на северо-востоке далекий, но всегда, с какой бы стороны на него ни смотреть, могучий и царственный Большой Ермон, чья главная вершина причудливо освещается закатным солнцем, так что на западе она превращается в розовый топаз, остальная же его часть сохраняет свой молочный цвет, плавно переходящий в какой-то неуловимый белоснежно-голубоватый оттенок, какой я несколько раз наблюдала на вершинах наших приграничных Альп.

Я смотрю на север и вижу всё это, так же как без труда справа внизу вижу озеро, а слева и чуть повыше – холмы, что не дают увидеть прибрежную равнину. Зато если я поворачиваюсь на юг, то вижу Фавор за пологими холмами, несомненно, именно теми, что окружают Назарет. Внизу какой-то городок возле дороги с оживленным движением: это люди, спешащие добраться до мест, где они сделают привал.

Иисус вовсе не смотрит на то, на что гляжу я. Только ищет местечко, чтобы сесть, выбрав его у основания могучего каменного дуба, что своей кроной прикрыл траву от солнцепека, из-за чего она всё еще остается свежей и густой, словно и не было этого опаляющего зноем лета. Таким образом, впереди у Иисуса озеро, сбоку – тропинка среди деревьев, по которой Он поднимался, с другой стороны – возвышенности, опоясывающие на севере эту впадину, что покрыта там, где Он находится, лугами и лесами и вся в зелени, оттого что растущие на ней деревья – это, в основном, каменные дубы и другие, я имею в виду, вечнозеленые, к которым не притрагивается осень. Лишь местами на них показывается кроваво-красное пятно листвы, которая прежде, чем опасть, меняет цвет, уступая свое место для новой, что уже распускается рядом с умирающей.

Иисус, очень усталый, прислоняется к мощному стволу и какое-то время остается с закрытыми глазами, похоже, отдыхая. Но затем принимает Свое обычное положение, отделяясь от ствола, наклоняясь немного вперед, уткнув локти в колени, выставив предплечья наружу и соединив обе ладони «в замóк». И размышляет, и, конечно, молится. То и дело от какого-нибудь происходящего вблизи Него шума – птицы ли дерутся в поисках места на ночлег, какое-либо животное в траве заставляет покатиться вниз по склону камень, или ветка бьет по другой ветке от одинокого дуновения ветра, – Он поднимает глаза и направляет Свой отрешенный и, наверное, невидящий взгляд в сторону шума, особенно если он идет от той дорожки, что поднимается наверх среди дубов. Затем снова опускает их, погружаясь в Себя самого. Дважды Он внимательно поглядывает на озеро, что теперь уже в тени, а потом поворачивает голову и глядит на запад, где солнце исчезает за лесистыми холмами, а во второй раз уже встает и прямо идет к этой тропинке посмотреть, не поднимается ли кто-нибудь, и после возвращается на Свое место.

²Наконец вдруг раздается шум шагов, и показываются две фигуры: Марии, одетой в темно-синее, и нагруженного мешками Иоанна. Иоанн дважды зовет: «Учитель! – и, едва Иисус поворачивается, произносит: – Вот Мать Твоя», – и помогает Ей перейти через небольшой ручей и пройти по нескольким гладким камням, положенным на тропинке с целью уплотнить ее и сделать удобной для тех, кто поднимается или спускается, но которые на деле превращаются в настоящие ловушки для полуразутых ног.

Иисус сразу встает, чтобы пойти навстречу Матери и вместе с Иоанном помочь Ей взойти по обломкам осыпавшейся стены, что должна была бы поддерживать это плато. На самом деле эту функцию выполняют огромные корни каменных дубов. Теперь Марию поддерживает Сын, который глядит на Нее и спрашивает: «Устала?»

«Нет, Иисус», – и Она Ему улыбается.

«Мне, напротив, кажется, что Ты устала. Мне жаль, что пришлось заставить Тебя прийти. Но сам Я прийти не мог…»

«О! это всё ничего, Сын Мой. Немного запарилась, но тут хорошо… Скорее, это Ты очень устал, да бедный Иоанн…»

Однако Иоанн качает головой, улыбаясь и кладя новый, очень пухлый мешок Иисуса вместе со своим на траву у ствола дуба, и удаляется со словами: «Пойду вниз. Я приметил один родничок. Чуть-чуть освежусь в его воде. Но если позовете, я услышу». И он уходит, оставляя Их Двоих наедине.

³Мария расстегивает плащ и снимает покрывало, вытирая пот, выступивший у Нее на лбу. И всё глядит на Него, улыбаясь и упиваясь Его улыбкой, потому что Он тоже Ей улыбается, гладя Ее ладонь и прижимая ее к Своей щеке для ответной ласки. Сколько «сыновнего» в этом Его движении, которое я не раз у Него подмечала! Мария высвобождает ладонь и приводит в порядок Его волосы, вынимая из них кусочек древесной коры, застрявший у Него в прядях, и каждое движение Ее пальцев – это ласка: с такой любовью оно делается. И Она приговаривает: «Ты весь вспотел, Иисус. Плащ у Тебя на плечах мокрый, как будто Ты попал под дождь. Но теперь Ты сможешь взять новый. Этот Я унесу. Он полинял от солнца и от пыли. У Меня было всё приготовлено, и… Постой! Я знаю, что Ты почти не ел: только корку старого хлеба с горстью маслин, до того соленых, что от них жжет в горле. Мне рассказал Иоанн, он пил не переставая, едва пришел. Но Я принесла Тебе свежий хлеб. Только что из печи, и медовые соты, которые вчера вынула из улья, чтобы угостить ими детей Симона. Но для них у Меня есть другие соты. Возьми это, Сын Мой. Это из нашего дома…» Она наклоняется открыть мешок, в котором поверх всего содержимого есть неглубокая ивовая корзинка с фруктами, и сверху – завернутые в длинные виноградные листья соты, и вручает всё это вместе со свежим хрустящим хлебом Своему Сыну.

А пока Иисус ест, вынимает из мешка одежду, какую приготовила для зимних месяцев: основательную, теплую, способную уберечь от холода и влаги, – и показывает ее Иисусу, который говорит Ей: «Сколько труда, Мама! У Меня ведь уже была такая с прошлой зимы…»

«Мужчины, когда бывают вдалеке от своих женщин, должны иметь всё новое: тогда им не надо будет ничего чинить, чтобы выглядеть опрятно. Но Я ничего зря не выбрасывала. Этот Мой плащ – из Твоего, только подшитый и перекрашенный. Мне еще сгодится. Но Тебе он уже не шел. Ты ведь Иисус…»

Пересказать то, что содержится в этой фразе, невозможно. «Ты ведь Иисус». Простая фраза. Но в этих немногих словах – вся любовь Матери, ученицы, любовь еврейской женщины древности к Обещанному Мессии и еврейской женщины этой благословенной эпохи, в которой уже есть Иисус. Если бы Мать поверглась ниц, поклоняясь Своему Сыну как Богу, это была бы всего лишь ограниченная форма почтительности. Но в этих словах есть нечто большее, чем формальное почитание, выраженное в коленопреклонении, в сгибании спины, в касании лбом земли: здесь всё существо Марии, Ее плоть, Ее кровь, Ее разум, Ее сердце, Ее дух, Ее любовь, которая всецело, совершенно поклоняется Бого-Человеку.

Я никогда не видела ничего более великого, более запредельного, чем эти проявления почтительного благоговения Матери к Божьему Слову, что приходится Ей Сыном, но о ком Она всё время помнит, что Он – Ее Бог. Ни у кого из смертных, исцеленных или обращенных Иисусом, кого я вижу поклоняющимися своему Спасителю, даже у самых пылких, даже у тех, кто непреднамеренно театрален под влиянием порыва своей любви, нет чего-то такого, что было бы с этим сравнимо. Они любят всецело, но всегда по-человечески, и им всегда чего-то не хватает до совершенства. Мария любит, осмелюсь сказать, божественно. Любит больше, чем смертная. О, это поистине Дочь Божья, свободная от греха! Потому-то Она может так любить… И я думаю о том, чтó потерял человек вследствие Первородного Греха… Думаю о том, чтó похитил Сатана, сбив с толку наших Прародителей. Он отнял у нас эту силу любить Бога, как Его любила Мария… Отнял у нас силу любить по-настоящему.

⁴Пока я обдумываю всё это, глядя на Их совершенную Пару, Иисус, окончивший Свою трапезу, усаживается на траву у ног Матери, кладя голову Ей на колени, словно усталый, да еще и грустный ребенок, который прибегает к той единственной, что может его утешить. И Мария гладит Его волосы, слегка касаясь гладкого лба Своего Иисуса, и этой лаской как будто хочет рассеять всякую усталость и все горести Ее Сына. Иисус закрывает глаза, и Мария приостанавливает ласку, оставляя Свою ладонь на Его голове, задумчиво и неподвижно глядя перед Собой. Может быть, думает, что Иисус засыпает. Он такой уставший…

Однако Иисус почти сразу снова открывает глаза, видит, что наступает вечер, видит, что недопустимо продлевать этот час утешения, и тогда поднимает голову, оставаясь сидеть на Своем месте, и начинает говорить. «Знаешь, Мама, откуда Я иду?»

«Знаю. Иоанн Мне рассказал. Две души, которые возвращаются к Богу. Радость для Тебя и для Меня».

«Да. С этой радостью Я сойду вниз, в Иерусалим».

«В утешение того разочарования, какое Ты испытал в тот самый день, как Мы расстались».

«Откуда Ты знаешь? Тебе рассказал Иоанн? Только он один знает…»

«Нет. Я спрашивала его об этом. Но Иоанн ответил: „Мать, скоро Ты сама Его увидишь. Спроси об этом у Него“».

Иисус с улыбкой говорит: «Иоанн верен даже в мелочах». ⁵Пауза. Потом Иисус спрашивает: «Так кто же Тебе передал?»

«Не Мне. Пришли некоторые… люди от Твоего брата Иосифа. И… он сам ко Мне приходил. Он был всё еще немного… Да, Сын Мой. Всегда лучше говорить правду. Немного раздражен после вашей с ним встречи в Капернауме и особенно после разговора, что состоялся между ним, Иудой и Иаковом. Они виделись в Твое отсутствие, и даже Иаков был суров, более того, в первую очередь Иаков… Очень суров… Я бы сказала: слишком. Тем не менее, Предвечный, который всегда благ, извлек добро из этой размолвки. Конечно же потому, что это была размолвка, проистекшая из двух родников любви. Различной, это правда, но всё равно любви. Несовершенной, это правда. Ведь если бы она была у них совершенна, хотя бы у кого-то одного, она бы не переросла в гнев… Возможно, это слишком сильно – назвать гневом тогдашнее состояние души Иакова, но, конечно, он был очень, очень суров… Ты, наверняка, призвал бы его к человеколюбию. Я же… не одобряла, но сочувствовала ему, поскольку понимала, чтó так раздражало всегда терпеливого Иакова. Нельзя ожидать от него совершенства… Он человек. В нем тоже еще очень много человеческого. О, Иакову нужно пройти еще долгий путь, прежде чем он станет таким праведником, каким был Мой Иосиф! Тот… всегда умел владеть собой… и всегда умел быть добрым… Но Я отвлекаюсь! Я говорила, что любовь к Тебе у них у обоих несовершенна. Они ведь Тебя любят – о! сильно любят. Даже Иосиф, хотя на первый взгляд так не кажется. Но это именно любовь к Тебе – все эти его заботы, какие он проявляет ко Мне, бедной женщине. И его образ мыслей, свойственный старому израильтянину, непоколебимому в своих представлениях, как его отец, – это тоже любовь к Тебе. Чего бы он ни дал, чтобы увидеть Тебя всеми любимым! В его понимании, конечно… Но, переходя к делу, Я должна Тебе сказать, что Иосиф, которого такое уверенное поведение Иакова не травмировало, принялся ходить ко Мне каждый день, и знаешь зачем? Чтобы Я объясняла ему Писания „как их понимаешь Ты и Твой Сын“, – так он выразился. Объяснять Писания в свете Истины!.. Это трудно, когда ваш слушатель – Иосиф Алфеев, то есть человек, твердо верящий в земное царство Мессии, в Его царское происхождение и во многое другое!

Зато его же собственная гордость помогла Мне заставить принять его ту мысль, что, хотя Царь Израиля и должен быть из царского рода, из рода Давида, это так, но совсем не обязательно, чтобы Он родился в царских палатах. Он ведь… о, как для него важно, что он принадлежит роду Давида! Я ненавязчиво рассказала ему о многом… и исправила это его представление. Теперь он в согласии с пророчествами допускает, что Предсказанный – это Ты. Но Мне бы не удалось – о, не удалось бы! – убедить его, что Твое истинное величие как раз и состоит в том, что Ты Царь духа, и это единственное, что может сделать Тебя всеобщим и вечным Царем, если бы дважды не случилось, что его пришли искать люди… Первые, еще те, из Капернаума, и другие с ними, после новой попытки обольстить его обманчивым обещанием величия для всего его дома, видя, что он не очень склонен им поддаваться – они-то рассчитывали, что он вынудит Тебя и заставит Меня уговорить Тебя принять корону, – выдали себя и перешли к угрозам… Их обычные скрытые угрозы, какие они используют. Острые ножи, завернутые в мягкую шерсть, чтобы они выглядели безвредными… Иосиф же в ответ им сказал: „Я старший, но ведь и Он совершеннолетний, и я не слышал, чтобы в нашей семье когда-нибудь были глупцы или безумные. Как совершеннолетний уже в течение двух десятков лет Он сам знает, что делает. Так что ступайте к Нему и спросите, а если Он откажется – оставьте Его в покое. Он ответствен за Свои действия“.

Но затем, и прямо накануне субботы, пришли Твои ученики… Ты смотришь на Меня, Сын? Разреши, Я не буду называть Тебе их имен, но позволь просить Тебя их простить… Даже поднявший руку на отцовские седины сын или осквернивший алтарь и страшащийся гнева Яхвé левит не выглядели бы так, как эти… Они шли из Капернаума, где искали Тебя… Прошли по дорогам вдоль озера от Капернаума до Магдалы, а потом до Тивериады, надеясь Тебя застать. И повстречались с Ермом и Стефаном, которые вместе с другими шли в Иерусалим, пробыв несколько дней в гостях у Гамалиила. Я не хочу пересказывать ни того, что они сказали, ни того, что желают и томятся Тебе рассказать. Но их слова еще больше усугубили скорбь учеников, которые были настолько сбиты с пути, что примкнули к тем, кто хотел предать Тебя с помощью лжепомазания. Когда они прибыли, у Меня был Иосиф. И это хорошо. О! Иосиф пока еще не пришел к Свету, но он уже в предрассветных сумерках. Иосиф осознал этот обман и… теперь наш Иосиф очень Тебя любит. Любит Тебя, не осмелюсь сказать, праведно, но по крайней мере как старший родственник, который страдает от Твоих страданий, заботится о Твоей безопасности и знает, кто Твои враги…

Вот откуда Я знаю, что они Тебе причинили, Мой Сын. Скорбь… Но и радость, потому что многие осознали, Кто Ты на самом деле… Для Тебя и для Меня эта скорбь и эта радость. Мы же простим всех, не правда ли? Сама Я уже простила раскаивающихся, насколько Мне это позволительно».

«Мама, Ты могла бы всё простить и от Моего имени. Я ведь еще раньше простил, видя их сердца. Ты правильно сказала: они люди!.. ⁶Но у Меня еще и радость – видеть приближение Иосифа к восходу истинного Света…»

«Да. Он надеялся с Тобой повидаться. Тебе было бы хорошо с ним увидеться. Сегодня до заката его не было. И он будет печалиться, что не увиделся с Тобой. Но он сможет это сделать в Иерусалиме».

«Нет, Мать. Я не буду останавливаться в Иерусалиме, чтобы Меня не увидели. Мне нужно благовествовать в самом городе и в близлежащих местах, но если Меня обнаружат, то сразу оттуда прогонят. Поэтому Мне придется действовать, как будто Я злоумышленник, тогда как Я желаю делать только добро… Но так обстоят дела».

«Значит, Ты не увидишь Иосифа? Завтра он отбывает на праздник Кущей. Вы могли бы совершить путешествие вместе…»

«Не могу…»

«Тебя уже так сильно преследуют, Сын Мой?» Какая тревога в голосе Матери!

«Нет, Мать. Нет, не больше прежнего. Успокойся. Наоборот… Добрые души идут ко Мне. Другие, недобрые, останавливаются в раздумье, тогда как раньше били без всяких оснований. Количество учеников растет, старшие из них всё больше и больше обучаются, апостолы совершенствуются. Я говорю не об Иоанне, он всегда был дарованной Мне Отцом милостью, но говорю о Симоне Ионине и об остальных. Симон, можно сказать, день ото дня из человека, каким он был, превращается в апостола, и Ты знаешь, чтó Я имею в виду. И доставляет Мне много радости. А Нафанаил и Филипп освобождаются от пут своих представлений. И Фома, и… Да что говорить! Все. Да, поверь. Все в этот момент молодцы: вот Моя радость. Ты можешь оставаться спокойной, зная, что Я с ними: друзьями, утешителями, защитниками Твоего Сына. Тебе бы такую любовь и защиту!»

«О! у Меня есть Мария, есть жены Иосифа и Симона: и они сами, и их дети. У Меня есть добрый Алфей. И вообще, кто в Назарете не любит Марию из Назарета? Тебе не о чем беспокоиться… Всё селение любит Твою Маму».

«А Меня пока еще нет, кроме немногих. Я знаю это, и знаю, что их любовь к Тебе замешана на сочувствии, какое проявляют к матери какого-нибудь безумца или бродяги. Но Ты-то знаешь, что Я не такой и что Я люблю Тебя. ⁷Ты знаешь, что разлука с Тобой – это, не скажу, величайшее, но наиболее трогательно-болезненное послушание, какого требует у Меня Отец…»

«Да, Сын Мой! Да, знаю. И Я вовсе не сетую. Конечно, Я бы хотела, предпочла бы находиться с Тобой: в грязи, на ветру, под открытым небом; быть гонимой, усталой, без крова и очага, без хлеба, как это часто бывает у Тебя, – вместо того, чтобы быть в Своем доме, пока Ты далеко, и не знать, как Ты там, когда о Тебе думаю. Со Мной бы Ты меньше страдал, и Я с Тобой меньше бы переживала… Ведь Ты – Мой Сын, и Я всегда могла бы обнять Тебя и защитить от холода, от жестких камней, а главное – от жестких сердец – Своей любовью, Своим сердцем, Своими руками. Ты Мой Сын. Я так много держала Тебя у сердца: в пещере, во время путешествия в Египет и на обратном пути, – всё время, когда превратности погоды или людское коварство могли Тебе навредить. Почему Я не могу сделать это сейчас? Разве Я не Твоя Мать, оттого что Ты теперь Мужчина? Что ж, разве не может мать быть для сына всем, оттого что он уже не младенец? Я думаю, что если буду с Тобой, Тебе не смогут причинить зла… потому что никто… Хотя, это глупости… Ты ведь Искупитель… а люди, Я видела, не испытывает жалости даже к своей собственной матери… Но позволь Мне бывать рядом с Тобой. Всё для Меня лучше, чем находиться вдали от Тебя».

«Если бы люди были добрее, Я мог бы снова вернуться в Назарет. Но даже Назарет… Не важно. Они придут ко Мне. А пока Я пойду к другим… И не смогу брать Тебя с Собой. Я не вернусь сюда до тех пор, пока они не поймут, ктó Я. ⁸Сейчас отправлюсь в Иудею… Поднимусь в Храм… Затем задержусь в тех краях… Еще раз пройду через Самарию. Потружусь там, где надо приложить больше усилий. Поэтому советую Тебе, Мать, быть готовой прийти ко Мне в начале весны и поселиться поблизости от Иерусалима. Так Нам будет легче видеться. Я еще не раз наведаюсь в Декаполис, и Мы еще увидимся… Надеюсь. Но главным образом буду оставаться в Иудее. Иерусалим – самая нуждающаяся в заботе овца, поскольку она поистине более упряма, чем старый баран, и более задириста, чем одичавший козел. Пойду распространять там Слово, словно росу, что не устает выпадать на ее сухую почву…»

Иисус поднимается на ноги. Остановившись, глядит на Свою Мать, которая внимательно на Него смотрит. Отверзает уста, а потом качает головой и произносит: «Вот что еще нужно сказать перед самым последним… Мать, если Иосиф хочет со Мной поговорить, пусть послезавтра на рассвете будет на дороге, что из Назарета идет через Фавор к Йифтаэлю. Я там буду один или с Иоанном».

«Скажу, Сын Мой».

⁹Тишина, полная тишина, поскольку птицы закончили возиться в кронах деревьев, и на фоне сгущающихся сумерек не слышно даже ветра. Затем Иисус, видимо, с трудом подбиравший слова, какие надо сказать напоследок, говорит: «Мама, Моя передышка окончена… Дай Мне Свой поцелуй, Мама. И Свое благословение».

Они целуются и по очереди благословляют друг друга.

Потом Иисус наклоняется поднять покрывало Своей Матери, зовет Иоанна, словно желая уменьшить тяжесть Своих слов, и произносит: «Когда придешь в Иудею, принеси Мне Мою самую красивую одежду. Ту, которую Ты Мне выткала для торжественных праздников. В Иерусалиме Я должен быть „Учителем” в самом широком и даже в самом осязаемо-мирском смысле, потому что тамошние замкнутые и лицемерные души больше смотрят на внешнее, на одежду, чем на внутреннее, на учение. Заодно и Иуда из Кериота будет доволен… а также Иосиф, который увидит Меня прямо-таки в царском одеянии. О, это будет триумф! И вытканная Тобою одежда ему поспособствует…» – и Он улыбается, кивая головой, чтобы смягчить горькую истину, которую прикрывают эти слова.

Но Мария не обманывается. Она встает, опираясь на руку Иисуса, и восклицает: «Сын!», и с такой болью, что та отзывается во мне страданием.

Иисус прижимает Ее к сердцу, и Она плачет у Него на груди…

«Мама, потому-то Я и решил поговорить с Тобой в этот тихий час… Я доверяю Тебе Свою тайну и всё, что Мне дорого здесь на Земле. Ни один из учеников не знает, что мы уже не вернемся в эти края до того, как всё свершится. Но Ты… От Тебя у Меня нет тайн… Я Тебе обещал это, Мама^[1]. Не плачь. Нам еще предстоит провести вместе немало часов. Поэтому Я Тебе говорю: „Перебирайся в Иудею”. То, что Ты будешь рядом, компенсирует Мне утомление от труднейшего благовестия тем жестокосердым людям, что чинят препятствия Божьему Слову. Приходи вместе с галилейскими ученицами. Вы будете Мне очень полезны. Иоанн позаботится о пристанище для Тебя и для них. Теперь, пока он не вернулся, давай вместе помолимся. Потом Ты возвратишься в селение, и Я тоже приду ночью…»
[1] См. 460.10.

¹⁰Они молятся вместе и уже произносят заключительные слова из Отче наш, когда появляется Иоанн. Приблизившись в полусумраке, он замечает на лице Марии следы слёз и остается в недоумении, но ничего по этому поводу не говорит. Прощается с Учителем и сообщает Ему: «На рассвете я уже выйду из Назарета и буду на дороге… Пойдем, Мать. За пределами этого леса еще светло, а внизу дорога вполне освещена фонарями от движущихся повозок…»

Мария снова целует Иисуса, плача в Свое покрывало, а затем при помощи Иоанна, который поддерживает Ее под локоть, спускается по тропинке и дальше вниз, в сторону долины.

Иисус остается один – молиться, размышлять, плакать. Ибо Он плачет, глядя на то, как Его Мать спускается вниз. А потом возвращается туда же, где был прежде, и снова занимает прежнее положение, в то время как тень и тишина окутывают Его всё больше и больше.

14 февраля 1944^[2].
[2] Этот эпизод МВ видела дважды, в первый раз – 14 февраля 1944 г., («Тетради за 1944»). Тогда же его прокомментировал Иисус.

¹¹Иисус говорит: «Я не забыл и эту скорбь, одну из скорбей Марии, Моей Матери. Мне пришлось мучить Ее ожиданием Моих страданий, пришлось видеть Ее слезы. Вот почему Я ни в чём Ей не отказываю. Она отдала Мне всё. И Я даю Ей всё. Она вынесла всю боль. Я дарю Ей всю радость.

Мне бы хотелось, чтобы, думая о Марии, вы размышляли об этой Ее агонии, длившейся тридцать три года и достигшей кульминации у подножия Креста. Она вынесла ее ради вас. Ради вас были насмешки толпы, рассуждавшей о Ней как о матери сумасшедшего. Ради вас – упреки родственников и важных людей. Ради вас – Мое кажущееся отречение: „Моя Мать и Мои братья – те, кто исполняют Божью волю”^[3]. А кто исполнял ее больше, чем Она, притом страшную Волю, возложившую на Нее муку видеть страдания Своего Сына?
[3] См. 269.12.

Ради вас – Ее утомительные труды, чтобы добраться до Меня в то или иное место. Ради вас – Ее жертвы, начиная с того, что Она оставила Свой домик, смешавшись с толпами людей, и кончая тем, что Она покинула Свою малую родину ради суматохи Иерусалима. Ради вас – Ее вынужденное общение с тем, кто вынашивал в сердце предательство. Ради вас – страдание слышать, как Меня обвиняют в дьявольской одержимости, в ереси. Всё, всё ради вас.

¹²Вы ведь не знаете, как сильно Я любил Свою Мать. Вы не задумываетесь о том, насколько сердце Сына Марии было чувствительно к Ее любви. И полагаете, что Моя мука была чисто физической, самое большее – добавляете к ней духовную муку, заключительную – быть оставленным Моим Отцом.

Нет, чада. Я испытал еще и человеческие горести. Страдал оттого, что видел страдающей Мою Мать, оттого что вынужден был, как кроткую агницу, вести Ее на истязание, вынужден был терзать Ее постоянными расставаниями: в Назарете перед Моим благовестничеством; в этот раз, который Я показал вам и который предшествует Моим надвигающимся Страстям; в другой раз, перед Вечерей, когда они уже начинаются с предательства Искариота; и тем нестерпимым расставанием на Голгофе.

Страдал, видя Себя поносимым, ненавидимым, оклеветанным, окруженным нездоровым любопытством, что развивалось не в сторону добра, а наоборот – в сторону зла. Страдал от всей той лжи, какую должен был слышать или видеть рядом с Собой. От лжи лицемерных фарисеев, называвших Меня учителем и задававших Мне вопросы не оттого, что они верили в Мой ум, а для того, чтобы ставить Мне ловушки. От лжи Мною облагодетельствованных, которые превратились в Моих обвинителей в Синедрионе и в Претории. От лжи, от преднамеренной, длительной, тонкой лжи Иуды, который продал Меня и продолжал притворяться учеником, который указал на Меня палачам, с помощью символического жеста любви. Страдал от лжи Петра, объятого человеческим страхом.

Сколько лжи, и как она отвратительна для Меня, ибо Я есть Истина! Сколько ее и теперь в отношении Меня! Говорите, что любите Меня, а сами не любите. Устами произносите Мое Имя, а в сердце поклоняетесь Сатане и следуете закону, который противоположен Моему.

Я страдал, понимая, что на фоне бесконечной ценности Моей Жертвы – Божьей Жертвы – спасенных будет слишком мало. Все, говорю Я, все те, что во веки веков на Земле предпочли и предпочтут смерть вечной жизни, делая тщетной Мою Жертву, были передо Мной. И вот с этим знанием Я отправился на смерть.

¹³Видишь, маленький Иоанн, твой Иисус и Его Мать перенесли в Своей душе жгучие страдания. И долгие страдания. Так что имей терпение, если тебе придется страдать. „Никакой ученик не больше своего Учителя”^[4]. Я сказал это.
[4] См. 265.11.

Завтра поговорю о скорбях духовных. Теперь отдыхай. Да пребудет с тобой мир».