24 августа 1946.

¹«Ты очень устал, Иоанн. И всё-таки надо бы добраться до Энганнима до завтрашнего заката».

«Доберемся, Господь», – говорит Иоанн и улыбается несмотря на то, что он просто бледен от усталости, так как больше всех ходил. И пытается идти более проворным шагом, чтобы убедить Учителя, что устал не так сильно. Но вскоре его походка опять становится как у изнемогающего человека: спина согнута, голова свисает вперед, как будто на нее давит ярмо, ноги волочатся и часто спотыкаются.

«Дай Мне хотя бы мешки. Мой-то тяжелый».

«Нет, Учитель. Ты устал не меньше моего».

«Ты устал больше, ведь ты ходил из Назарета в рощу Маттафии, а после возвращался в Назарет».

«Я же спал в постели, а Ты нет. Ты бодрствовал в роще и вскоре отправился».

«Ты тоже. Иосиф рассказал. Вы вышли при звездах».

«О, звезды остаются до самого рассвета!.. – улыбается Иоанн. ²Потом, делаясь серьезным, прибавляет: – И огорчает вовсе не короткий сон…» 

«Что еще, Иоанн? Что тебя огорчило? Возможно, это Мои братья…»

«О, нет, Господь! Они тоже… Но отчего у меня тяжесть… даже не тяжесть… Отчего я чувствую себя постаревшим – это оттого, что я видел Твою Мать плачущей… Она мне не сказала, отчего плакала, и я у Нее не спросил, хотя очень хотел. Но я так на Нее смотрел, что Она мне сказала: „Поговорю с тобой дома. Сейчас нет, а то буду плакать еще сильнее”. А дома Она говорила со мной так ласково и так печально, что я и сам заплакал».

«Что Она тебе сказала?»

«Сказала, чтобы я очень любил Тебя, никогда не причинял Тебе даже маленькой скорби, дабы потом не пришлось сильно раскаиваться. Сказала мне: „Давай в оставшиеся месяцы исполним весь наш долг, и больше чем долг”. Потому что один только долг – это мало для Тебя, Ты ведь Бог. И еще мне сказала – именно это заставило меня так сильно страдать, и если бы это была не Она, я бы не поверил, – и сказала мне: „Это даже мало – исполнить свой долг по отношению к Тому, кто уходит, кому мы уже не сможем послужить… Чтобы потом, когда Его уже с нами не будет, суметь с этим примириться, нужно исполнить больше, чем долг. Нужно отдать всё – всю свою любовь, заботу, послушание, всё-всё. Тогда в терзании разлуки мы скажем: ‚О! я могу утверждать, что пока воле Божьей было угодно, чтобы Он был у меня, я не упустил ни одного мгновения, любя Его и служа Ему’”. Я сказал: „Неужели Учитель в самом деле уйдет? Еще так много надо сделать! На это нужно время…” И Она покачала головой и сказала, а из глаз у Нее катились две крупные слезы: „Истинная Манна, живой Хлеб возвратится к Отцу, когда люди будут поздравлять друг друга с тем, что снова отведали вкус нового хлеба… Мы же тогда останемся одни, Иоанн”. Я, чтобы Ее утешить, сказал: „Великая скорбь. Но если Он возвращается к Отцу, мы должны радоваться за Него. Никто уже не сможет причинить Ему зла”. А Она простонала: „О, зато прежде!” – и я, кажется, понял. ³Но это действительно будет так, Господь? На самом деле, на самом деле? Видишь ли, не то, чтобы мы не верили Твоим словам. Но дело в том, что мы любим Тебя и… Я не стану говорить Тебе, как однажды Симон^[1], что этого с Тобой не может произойти. Я поверил, все мы поверили. Но мы Тебя любим и… О, мой Господь! Грехи любви – это всё равно грехи?»
[1] См. 346.6.

«Любовь никогда не грешит, Иоанн».

«А в таком случае мы, кто Тебя любит, готовы сражаться и убивать, защищая Тебя. Другие не любят галилеян именно за то, что нас называют задиристыми. Вот мы и оправдаем свою репутацию тем, что будем защищать Тебя. Мы же в тех самых местах, где во времена Деворы Варак со своими десятью тысячами разбил войско Сисары^[2]. Те десять тысяч были из колен Неффалима и Завулона. Мы тоже происходим от них. Теперь нас называют по-другому, но сердце осталось таким же».
[2] Об этом говорится в книге Судей (Суд. 4:1–14).

«Их было десять тысяч… Но сейчас, будь вас даже десять раз по десять тысяч, что бы вы смогли?»

«Что? Ты боишься этих когорт? Их не так много, и потом… Они не питают к Тебе ненависти. Ты их не беспокоишь: не думаешь о царстве, о некоем царстве, которое вырвало бы добычу у этих римских орлов. Они не станут встревать между нами и нашими врагами, и эти последние будут скоро побеждены».

«Тысяча, десять тысяч, сто тысяч – что это против воли Отца? Я должен ее исполнить…»

Иоанн, упав духом, больше не говорит. Удивительно это упрямство, эта умственная неспособность даже у лучших последователей Иисуса постичь Его величайшую миссию! Его воспринимают как Учителя, как Мессию. Веруют в Его способность спасать и быть Искупителем. Но когда речь заходит о способе этого искупления, их разум вдруг отключается. До того, что кажется, будто и сами пророчества для них утрачивают значение. И этим всё сказано об израильтянах, которые, можно сказать, этими пророчествами и дышат, и ходят, и питаются, и живут! Всё, что доносят до нас священные книги, истинно, кроме одного: того, что Мессия должен пострадать и умереть, потерпев от людей поражение. Этого они принять не в состоянии. Они мне кажутся слепыми и глухими: Иисус старается показать им картины Своих будущих Страстей, чтобы те могли через них уяснить, как это будет. Но они закрывают глаза и потому не видят и не понимают.

⁴Наступает вечер, немного сумеречный, когда вдалеке показывается Изреель.

Иисус успокаивает Иоанна – который больше не заговаривал и до того устал, что идет как лунатик, – и произносит: «Скоро будем там. Ты войдешь туда и поищешь себе приюта».

«И Тебе».

«Нет, Иоанн. Я останусь возле дороги, что идет с равнины. Думаю, они придут ночью, и хочу их утешить и до рассвета отправить обратно».

«Ты такой усталый… и, может быть, пойдет дождь, как прошлой ночью. Приди хотя бы до середины стражи петушиного крика».

«Нет, Иоанн».

«Тогда я останусь с Тобой. Мы близко к землям фарисеев и… И, кроме того, я обещал Твоей Матери и самому себе. Не хочу, чтобы мне пришлось себя укорять».

По четырем углам Изрееля, не знаю для какой надобности, стоят башни. Наверное, они были древними уже в то время, в которое их вижу я. Они похожи на четырех угрюмых великанов, приставленных в качестве надзирателей к этому городку, расположенному на возвышенности, господствующей над равниной, которая пропадает в ранних сумерках пасмурного вечера.

«Поднимемся на тот склон возле башни. Мы будем видеть всю дорогу, а самих нас видно не будет. Там есть трава, чтобы улечься, а если пойдет дождь, укроемся под крыльцом, что перед дверью», – говорит Иисус.

Они поднимаются. Садятся на очень низкую полуразрушенную стенку, от башни метрах в десяти. Похоже на защитное сооружение, которое в древности было построено вокруг этой крепостной башни. Теперь оно почти всё обвалилось, и его развалины покрывает густая трава: висячие гирлянды дикого вьюнка и поросли других характерных для руин трав с широкими ворсистыми листьями, названия которых я не знаю.

При последних лучах солнца они съедают немного хлеба, отламывая его кусочками. Больше у них ничего нет. Иоанн, несмо­тря на то что очень устал, окидывает взглядом ветки смоковницы, что выросла среди камней вся искривленная и растрепанная, и обнаруживает между начинающими желтеть листьями несколь­ко маленьких смокв, не тронутых птицами и мальчишками. Они съедают их, дополняя тем самым свою трапезу. Вода у них есть во фляжках. Вскоре трапеза окончена.

⁵«Интересно, живет ли кто-нибудь в этой башне?» – сонно спрашивает Иоанн.

«Не думаю… Свет оттуда не пробивается, голосов не слышно. Хотел спросить пристанища? Тебе уже совсем невмоготу…»

«А! нет. Сказал просто так… Но тут неплохо…»

«Приляг хотя бы, Иоанн. Трава густая, и дождя тут еще не было – земля сухая».

«Нет… нет… Господь. Я не сонный… Давай поговорим. Расскажи мне что-нибудь. Какую-нибудь притчу… Я сяду здесь, у Твоих ног. Мне достаточно положить голову Тебе на колени…» И он садится лицом к небу, так что колени Иисуса подпирают его голову.

Он делает героические усилия, чтобы не заснуть. Пытается говорить, преодолевая сон… Пытается обращать внимание на то, что видит… звезды в небе, огни на дороге. Первых становится всё больше, так как ветер унес облака прочь; вторые попадаются всё реже, поскольку ночь приостановила шествие паломников. Лишь какой-нибудь упрямец упорно продолжает ехать на своей повозке, снабженной фонарем, что болтается, привязанный к навесу из циновок или одеял, натянутых на дуги повозки. Но сама эта тишина, всё более глубокая, навевает сон…

Иоанн говорит, и его голос всё менее и менее ясен: «Сколько в небе огней! И гляди: кажется, некоторые опустились на землю и дрожат, и мерцают, как там наверху… Только они мельче и некрасивее… Мы не в состоянии сделать такие звезды… У наших огней дым, запах фитиля… и они от чего угодно могут погаснуть… Ты сам однажды сказал, что достаточно просто бабочки, чтобы погасить в нас свет, и сравнивал этих бабочек с мирскими соблазнами… А еще говорил, что… в то время как эти бабочки могут погасить свет, ангельские крылья – а Ты называл ангелами духовные вещи – делают свет внутри нас еще более ярким… Я… ангел… свет…»

Иоанн потихоньку проваливается в сон и невольно растягивается на земле, сраженный усталостью. Иисус дожидается, пока тот устроится поудобнее, а затем подкладывает ему под голову мешок и по-отечески укрывает его плащом. В момент последнего просветления Иоанн успевает пробормотать: «Я не сплю, понимаешь, Учитель?.. Просто так я вижу больше звезд и лучше вижу Тебя…» – и, чтобы еще лучше увидеть во сне Иисуса и звездное небо, крепко засыпает.

Иисус снова садится на Свою скамью из зелени. Упирает Свой правый локоть в колено, подпирает щеку ладонью – и думает, и молится, глядя на теперь уже пустынную дорогу, пока у Его ног с безмятежностью ребенка, положив руку под голову, спит Его Любимец.