29 августа 1946.

¹Они всё так же в горах, и довольно крутых горах, на каких-то тропах, где, конечно, не передвигаются на повозках, а только пешком или верхом на крепких горных ослах, которые выше и сильнее обычных осликов из более равнинных областей. Многим это наблюдение может показаться бесполезным, но я всё равно его сделаю.

Обычаи в Самарии отличаются от обычаев других мест. Как в одежде, так и во многом другом. И одно из отличий – это непривычное для других мест обилие собак^[1], что меня поражает, как в Декаполисе меня поразило наличие свиней. Много собак, возможно, потому что в Самарии много пастухов и, наверное, много волков в ее таких диких горах. Еще и потому много, что, по моим наблюдениям, пастухи в Самарии, как правило, ходят в одиночку, максимум – с каким-нибудь пареньком, и пасут свои собственные стада, тогда как в других местностях их обычно несколько, чтобы охранять многочисленные стада какого-нибудь богача, кому принадлежит эта собственность. Так что здесь у каждого пастуха есть собака, одна или больше, в зависимости от количества овец в его стаде.
[1] Первую собаку МВ заметила в своем видении 31 марта 1944 (605.3), вторую – только 13 марта 1945 (129.1).

Другая характерная черта – как раз-таки эти ослы, рослые почти как лошади, мощные, готовые взбираться по этим горам с тяжелыми грузами на вьючном седле, подчас груженые здоровенными деревьями, что попадаются на этих роскошных горах, покрытых вековыми лесами.

Еще одна особенность: непринужденность в поведении здешних обитателей, которые, кроме того, что они «грешники», как судят о них иудеи и галилеяне, еще и открытые, искренние люди, без ханжества, без всех этих церемоний, свойственных остальным. И гостеприимные. Этот вывод наводит меня на мысль, что значение притчи о Добром Самарянине заключалось не только в подчеркивании того, что добрые и злые бывают везде, во всех странах и народах, и что даже среди еретиков могут быть люди с праведным сердцем, но еще и в прямом описании того, что для самаритян было привычным отношением к людям, нуждающимся в помощи. Они, вроде бы, остановились на Пятикнижии – я слышу, что они ссылаются на него и ни на что другое, – зато они воплощают его в жизнь, по крайней мере, в отношении к ближнему, с большей прямотой, нежели другие с их шестьюстами тринадцатью пунктами предписаний и всем прочим.

²Апостолы разговаривают с Учителем и, несмотря на то что они неисправимые израильтяне, вынуждены признать похвальным тот дух, какой они обнаружили у жителей Сихема, которые, как я понимаю из их бесед, пригласили Иисуса у них побыть.

«Ты слыхал, а? – говорит Петр, – Как они ясно дали понять, что знают о ненависти иудеев? Говорят: „Ненависть по поводу Тебя и к Тебе сильнее, чем к нам, самаритянам, за всё, что мы есть и чем были. Тебя они ненавидят безмерно”».

«А тот старик? Как правильно он сказал: „И, в общем, это справедливо, ведь Ты не просто человек, Ты – Христос, Спаситель мира, а значит Сын Божий, поскольку только Бог может спасти этот испорченный мир. Поэтому, раз Ты не ограничен как Бог, и Твое могущество, а также Твоя святость и Твоя любовь беспредельны, как беспредельна будет Твоя победа над Злом, то естественно, что Зло и неотделимая от Зла Ненависть к Тебе оказываются беспредельны”. Действительно, правильно сказал! И это соображение так много всего объясняет!» – говорит Зелот.

«Что же оно, по-твоему, объясняет? Я вот… я вот считаю, что объясняет лишь то, что они глупые люди», – проворно заявляет Фома.

«Нет, глупость была бы еще каким-то оправданием. Но они не глупые».

«В таком случае пьяные, опьяненные ненавистью», – реагирует Фома.

«Это тоже неверно. Опьянение сначала бывает неистовым, а потом проходит. А эта злоба не проходит».

«И она еще более неистовая! И так долго длится… что теперь уж должна была пройти».

«Друзья, она еще не достигла своей цели», – говорит Иисус спокойно, словно бы цель этой ненависти не была Его мукой.

«Нет?! А если они никогда не оставят нас в покое?!»

«Учитель, они всё еще не убедились, что я сказал правду. Но я сказал ее. О, я высказал ее! И еще скажу, что, если бы было по-вашему, вы бы все попали в западню, как попал туда Креститель. Но это им не удастся, потому что я не дремлю…» – произносит Искариот.

Иисус глядит на него. И я тоже гляжу на него, спрашивая себя – и этот вопрос я задаю себе уже несколько дней, – вызвано ли поведение Искариота честным и подлинным возвращением на путь добра и любви к своему Учителю, освобождением от человеческих и нечеловеческих сил, что его удерживали, или же это какая-то более тонкая подготовительная работа перед заклю­чительным ударом, еще большее порабощение Христовым врагам и Сатане. Но Иуда – существо настолько особенное, что не поддается расшифровке. Один Бог может его понять. А Бог, Иисус, опускает покрывало милосердия и осторожности на все поступки и на саму личность Своего апостола… покрывало, что будет разорвано, полностью осветив все, пока еще загадочные почему, лишь тогда, когда будут раскрыты Небесные книги.

³Апостолы настолько заняты мыслью, что ненависть их врагов еще не достигла своего предела, что некоторое время больше не разговаривают. Затем Фома снова обращается к Зелоту: «А тогда, если они не пьяны и не глупы, если их ненависть объясняет многое, но не это, чтó она в таком случае объясняет? Кто они такие? Ты так и не сказал…»

«Кто они такие? Одержимые. Они именно то, в чём обвиняют Его. Это объясняет их остервенение, которое не знает передыш­ки, а наоборот: тем более возрастает, чем больше проявляется Его сила. Правильно сказал тот самаритянин. В Нем, Сыне Отца и Марии, Человеке и Боге, – Божественная Бесконечность; и Ненависть, противостоящая этой совершенной Бесконечности, тоже бесконечна, хотя при своей безграничности Ненависть несовершенна, ведь только Бог совершенен в Своих действиях. Но если бы Ненависть могла достичь бездны совершенства, она бы сошла, даже низринулась туда и достигла бы ее, чтобы затем благодаря самому неистовству своего падения в адскую бездну снова наброситься на Христа и ранить Его всеми теми орудиями, что были вырваны у этой адской бездны. На управляемой Богом тверди – лишь одно солнце. Оно восходит, светит и исчезает, уступая место меньшему солнцу, то есть луне, и та, посветив в свою очередь, заходит, чтобы уступить место солнцу. Светила многому научают людей, так как они подчиняются повелениям Создателя. А люди нет. И такого рода пример – это желание противостоять Учителю. Что бы случилось, если бы на рассвете луна сказала: „Не хочу исчезать – а проделаю-ка я свой путь в обратном направлении”? Она, конечно, столкнулась бы с солнцем к ужасу и ущербу всего творения. Вот что хотят они сделать, думая, что могут разрушить Солнце…»

«Это борьба Тьмы против Света. Мы видим ее каждый день на рассвете и вечером. Две силы, которые спорят друг с другом и по очереди властвуют над Землей. Но тьма всегда оказывается побеждена, потому что никогда не бывает абсолютной. Всегда остается немного света, даже в самые беззвездные ночи. Как будто воздух сам собой творит и изливает его в бесконечные пространства небесной тверди, пускай и крайне мало, дабы убедить людей, что звезды не погасли. И я скажу, что точно так же в эту особенную темень Зла, противостоящего Свету, то есть Иисусу, несмотря на все усилия Тьмы, Свет всё равно будет светить, утешая тех, кто в Него верит», – улыбаясь своим мыслям, произносит Иоанн, погруженный в себя и как будто беседующий сам с собой.

Его мысль подхватывает Иаков Алфеев: «В Писаниях Христос назван „Утренней Звездой”. Значит, Он тоже переживет какую-то ночь, и – что меня пугает – нам тоже придется ее пережить: ночь, время, когда покажется, что Свет больше не светит, но торжествует Тьма. Но, поскольку Он назван Утренней Звездой без указания временных границ, я утверждаю, что после кратковременной ночи Он явится утренним Светом: чистым, ярким, девственным, обновляющим мир, подобным тому, какой последовал за Хаосом первого дня. О, да! Мир будет заново сотворен в Его Свете».

«И будут прокляты нечестивцы, которые захотят поднять руку и поразить этот Свет, повторяя ошибки, уже совершенные другими, от Люцифера до осквернителей святого народа. Яхвé оставляет человека свободным в своих действиях. Но ради того же человека Он не позволит, чтобы Ад восторжествовал», – заканчивает Иуда Алфеев.

⁴«О! Как славно, что после такого долгого духовного оцепенения, из-за которого все мы выглядели отупевшими и неповоротливыми, как от преждевременной старости, на наших устах вновь оживает мудрость! Мы были не похожи сами на себя! Теперь я снова вижу прежнего Зелота и Иоанна, и обоих братьев!» – радуется Искариот.

«Мне не кажется, что мы так уж поменялись, чтобы быть не похожими на самих себя», – говорит Петр.

«Если бы! Все. И ты первый. А потом Зелот и остальные, включая меня. Если и был кто-то, кто более-менее оставался таким, как всегда, то это Иоанн».

«Хм! Не понимаю, в чём именно…»

«В чём? Стали молчунами, как будто утомленные, безразличные, задумчивые… И не услышишь ни одного из тех разговоров, что нередко бывали раньше, подобных нынешнему, что так способствуют…»

«Спорам», – говорит Фаддей, вспоминая, как часто на самом деле они скатывались к перебранкам.

«Нет, воспитанию. Не все же по происхождению и уму такие, как Нафанаил или как Симон, или как вы, сыновья Алфея. И у кого этого не достает, тот всё время учится у тех, у кого его больше», – возражает Искариот.

⁵«Верно… я сказал бы, что больше всего необходимо воспитание в праведности. И превосходные уроки праведности нам преподал Симон», – говорит Фома.

«Я? Да ты что-то путаешь. Я самый глупый из всех», – говорит Петр.

«Нет. Ты тот, кто сильнее изменился. В этом Иуда из Кериота прав. В тебе очень мало от того Симона, с которым я познакомился, когда пришел к вам, и который, извини, долгое время оставался таким, каким был. С тех пор, как я снова тебя увидел после того, как мы расстались на праздник Огней, ты только и делал, что менялся. Теперь ты… да, скажу: в тебе стало больше отеческого, и в то же время ты стал более строг. Ты переживаешь за всех своих бедных собратьев, а раньше… И видно, по крайней мере, я вижу, чего это тебе стоит. Однако ты преодолеваешь сам себя. И никогда не внушал нам такого уважения, как сейчас, когда ты мало говоришь и редко упрекаешь…»

«Ну, дружище! Ты очень добр, что так обо мне думаешь… Я, на самом деле, ни в чём не поменялся, кроме любви к Учителю, которая во мне всё время возрастает».

«Нет, Фома прав. Ты сильно изменился», – подтверждают многие.

«Ну! вы скáжете… – говорит Петр, пожимая плечами. И добавляет: – Безошибочным было бы только суждение Учителя. Но я остерегаюсь спрашивать Его об этом. Он знает мою немощь и знает, что даже одна напрасная похвала может навредить моему духу. Поэтому Он не станет меня хвалить и правильно сделает. Я всё лучше понимаю Его сердце и Его подход и вижу, что он совершенно справедлив».

«Потому что ты прямодушен и потому что всё больше любишь. Кто помогает тебе видеть и понимать – это твоя ко Мне любовь. Твой Наставник, истинный и самый великий Наставник, позволяющий тебе понимать своего Учителя, это Любовь», – произносит Иисус, до сих пор слушавший молча.

«Я думаю, что… еще и моя внутренняя боль…»

«Боль? Отчего?» – спрашивают некоторые.

«Э! от многих вещей, которые, по сути, представляют собой лишь одно: всё то, отчего страдает Учитель… и тревога о том, отчего Он будет страдать. ⁶Нельзя уже быть такими рассеянными, как в первое время, рассеянными, как ни о чём не подозревающие дети, теперь – когда мы знаем, на что способны люди, и как придется страдать, чтобы их спасти. Э-хе-хе! В первое время мы верили, что всё просто! Верили, что достаточно заявить о себе, чтобы остальные перешли на нашу сторону! Верили, что покорить Израиль и мир – это как закинуть сеть на глубину, полную рыбы. Бедные мы бедные! Я думаю, что если уж Ему не удается хороший улов, то у нас не будет вообще никакого. Но это еще ничего! Я думаю, что они злы и заставляют Его страдать. И считаю, что, в целом, причина перемены в нас именно в этом…»

«Это правда. Что касается меня, это правда», – подтверждает Зелот.

«И у меня тоже. И у меня», – говорят остальные.

«А меня это так долго беспокоило, и я пытался… заручиться надежной поддержкой. Но меня предали… да и вы меня не поняли… А я не понимал вас. Думал, что вы такие от духовной усталости, от недоверия, от разочарования…» – признается Искариот.

«Я вот никогда не надеялся на человеческие радости и поэтому не разочарован», – говорит Зелот.

«А мы с братом хотели бы Его победы, но ради Его же славы. Мы пошли за Ним, любя Его больше как родственники, чем как ученики. Мы всегда шли за Ним с самого детства: по возрасту Он самый младший из нас, Своих братьев, но всё равно намного нас превосходит…» – говорит Иаков с безграничным восхищением перед своим Иисусом.

«Если у нас есть боль, то она в том, что мы, Его родня, не все любим Его по духу и только по духу. Но мы не единственные в Израиле, кто любит Его неправильно», – говорит Фаддей.

⁷Иуда Искариот смотрит на него и, наверное, что-то бы сказал, но был отвлечен криком, донесшимся до них с небольшого холма, нависающего над селеньицем, вдоль которого они движутся, ища, по какой улице в него зайти.

«Иисус! Рабби Иисус! Сын Давидов и Господь наш, помилуй нас!»

«Прокаженные! Пойдем, Учитель, иначе сбежится всё селение и задержит нас у себя в домах», – говорят апостолы.

Однако прокаженные имеют преимущество, находясь впереди них, над дорогой, по меньшей мере, метрах в пятидесяти от селения, и, хромая, спускаются на дорогу и бегут к Иисусу, повторяя свой клич.

«Давай зайдем в селение, Учитель. Они не смогут туда войти, – говорят некоторые апостолы, но другие возражают: – Несколько женщин уже выглянули и смотрят. Если войдем, то избежим только встречи с прокаженными, зато нас узнают и задержат».

И пока они пребывают в нерешительности, как поступить, прокаженные оказываются всё ближе и ближе к Иисусу, который, не обращая внимания на все эти но и если Своих апостолов, продолжал идти своим путем. И апостолы смиряются и идут за Ним, в то время как женщины с уцепившимися за их юбки детьми да несколько оставшихся в селении пожилых мужчин приходят поглядеть, держась на благоразумной дистанции от прокаженных, которые всё-таки останавливаются в нескольких метрах от Иисуса и снова принимаются умолять: «Иисус, помилуй нас!»

Иисус мгновение смотрит на них, потом, не приближаясь к этой скорбной группе, спрашивает: «Вы из этого селения?»

«Нет, Учитель. Из разных мест. Но та гора, где мы находимся, другой стороной выходит на дорогу в Иерихон, и та местность нам подходит…»

«Тогда ступайте в селение близ вашей горы и покажитесь священникам».

Иисус возобновляет Свой путь, смещаясь на обочину дороги, чтобы не касаться прокаженных, которые смотрят на то, как Он приближается, и в их несчастных больных глазах нет ничего, кроме луча надежды. Иисус же, поравнявшись с ними, поднимает руку для благословения.

Жители селения разочарованно возвращаются по домам… Прокаженные снова карабкаются на гору, чтобы идти к своей пещере или к Иерихонской дороге.

«Правильно Ты сделал, что не исцелил их. Эти селяне нас бы уже не отпустили…»

«Да, и хорошо бы к ночи достичь Эфраима».

⁸Иисус шагает и молчит. Селение теперь уже скрылось из вида за поворотами дороги, что весьма извилиста, поскольку следует прихотям горы, у подножия которой она вырублена.

Но до них доносится голос: «Хвала всевышнему Богу и Его истинному Мессии! В Нем – всякая сила, мудрость и милость! Хвала всевышнему Богу, даровавшему нам в Нем умиротворение! Восхвалите Его, все жители селений Иудеи и Самарии, Галилеи и Заиорданья! Пусть раздается хвала Всевышнему и Его Христу до самых снегов высочайшего Ермона, до раскаленных скал Идумеи, до песков, омываемых волнами Великого Моря! Вот и исполнилось пророчество Валаама^[2]. Звезда Иакова сияет на обновленном небе отечества, воссоединенного истинным Пастырем. И обетования, данные нашими патриархами, тоже исполнились! Вот, вот слово Илии, любившего нас. Услышьте его, народы Палестины, и поймите его. Больше не нужно хромать на обе стороны, а нужно делать выбор при свете духа, и если дух окажется честен, он выберет правильно. Это и есть Господь, следуйте за Ним! Эх, до сих пор мы были наказаны, потому что не попытались понять! Человек Божий проклял ложный алтарь, пророча: „Вот, родится от дома Давидова сын по имени Иосия, который принесет на этом алтаре жертву и сожжет дотла кости человека^[3]. И тогда этот алтарь распадется до самых недр земных, и пепел от жертвоприношения развеется к северу и югу, к востоку и туда, где заходит солнце”^[4]. Не поступайте, как безумный Охозия, что посылал вопрошать бога Акаронского, тогда как в Израиле был Всевышний^[5]. Не будьте хуже Валаамовой ослицы, которая за свое почтительное отношение к светлому духу заслужила бы жизнь, тогда как невидящий пророк был бы сражен наповал^[6]. Вот, среди нас ходит Свет. Откройте глаза, о слепые духом, и увидьте». Это один из прокаженных следует за ними, подходя всё ближе, теперь уже по главной дороге, на которую они вышли, и указывает паломникам на Иисуса.

[2] Числ. 24:17–18.

[3] У МВ: кости Адама. Библейское עַצְמוֹת אָדָם (ацмот адам) допускает оба понимания.

[4] 3 Цар. 13:1–3.

[5] 4 Цар. 1:2–3.

[6] Числ. 22:20–33.

Апостолы дважды или трижды раздраженно оборачиваются и требуют, чтобы этот совершенно исцелившийся прокаженный замолчал. А последний раз чуть ли не угрожают ему.

Но он, перестав на минуту взывать ко всем, отвечает им: «Вы что: хотите, чтобы я не славил те великие дела, какие сделал для меня Бог? Хотите, чтобы я не благословлял Его?»

«Благословляй Его в своем сердце и молчи», – рассерженно говорят они ему в ответ.

«Нет, я не могу молчать. Бог влагает слова в мои уста, – и громко продолжает: – Люди из двух приграничных районов, люди, случайно проходящие мимо, остановитесь поклониться Тому, кто будет царствовать во имя Господа. Я сам смеялся над многими словами. Но теперь повторяю их^[7], потому что вижу их исполнение. Вот, все народы сдвинутся с места и придут, ликуя, ко Господу через моря и пустыни, через холмы и горы. Также и мы, народ, который ходил во тьме, пойдем к великому Свету, который восходит, пойдем к Жизни, выйдя из-под власти смерти. Быв некогда волками, леопардами и львами, мы переродимся в Духе Господнем и будем в Нем любить друг друга в тени Отрасли Иессея, ставшей кедром, под которым разобьют свои шатры племена, собранные Им с четырех концов Земли. Вот, наступает день, в который закончится ревность Ефрема, потому что нет больше Израиля и Иуды, а есть лишь одно Царство: Царство Христа Господня. Вот, я пою хвалы Господу, который спас и утешил меня. Вот, я говорю: восхвалите Его и приходите испить спасения у источника Спасителя. Осанна! Осанна Его великим деяниям! Осанна Всевышнему, что поместил Свой Дух среди людей и облек Его плотью, чтобы тот стал Искупителем!»
[7] Далее он свободно цитирует отрывки из Ис. 11–12.

Он неистощим. ⁹Народа становится больше, он толпится, загромождает дорогу. Те, кто шел сзади, забегают вперед, кто впереди – возвращаются назад. К прохожим присоединяются жители маленького селения, которое тут неподалеку.

«Да заставь его замолчать, Господь! Он же самаритянин. Так его называют люди. Он не должен говорить о Тебе, раз Ты и нам уже не позволяешь предварять Свой приход проповедью», – раздражаются апостолы.

«Друзья Мои, повторю вам слова Моисея Иисусу, сыну Нуна, который жаловался, что Элдад и Медад пророчествовали в стане: „Ты ревнуешь за меня вместо самого меня? О, если б весь народ пророчествовал так же, Господь всем бы дал Своего духа!”^[8] Но Я всё же остановлюсь и отпущу его вам в угоду».
[8] См. Числ. 11:26–29.

И Он, остановившись, оборачивается и подзывает к Себе исцелившегося прокаженного, который подбегает и падает ниц перед Иисусом, целуя пыль.

«Поднимайся. А где остальные? Разве вас было не десять? Остальные девять не сочли нужным поблагодарить Господа. Что? Неужели на десяток прокаженных, из которых лишь один был самаритянин, не нашлось никого, кроме этого чужеземца, кто бы почувствовал, что должен вернуться назад и воздать славу Богу, прежде чем самому вернуться к жизни и к семье? И его называют „самаритянином”. Стало быть, самаритяне уже не пьяны, раз они видят не обманываясь и без колебаний спешат на путь Спасения? Получается, что Слово говорит на чужом языке, раз Ему внимают чужестранцы, а не представители Его народа?»

Он обводит сияющим взором толпу присутствующих здесь людей из всех краев Палестины. И сверкание этих глаз невыносимо… Многие опускают голову, понукая своих четвероногих или возобновляя свой пеший путь, и удаляются…

¹⁰Иисус переводит глаза на коленопреклоненного у Его ног самаритянина, и взгляд Его делается исключительно ласковым. Он поднимает свободно висевшую руку в благословляющем жесте и произносит: «Вставай и иди к себе. Твоя вера спасла в тебе нечто большее, чем твою плоть. Двигайся дальше в Божьем свете. Ступай».

Мужчина снова целует пыль и, прежде чем подняться, просит: «Новое имя, ведь во мне всё новое, и навеки».

«На чьей земле мы находимся?»

«На земле Ефрема».

«Так зовись отныне Ефремом, поскольку Живущий подарил тебе жизнь дважды^[9]. Ступай».
[9] Одна из возможных этимологий имени Ефрем (точнее, Эфраим) – двойной плод.

И мужчина встает и уходит.

Местные люди и кое-кто из паломников не прочь задержать Иисуса. Однако Он подчиняет их Своим взглядом, глядя на них не сурово, а наоборот очень ласково, но явно источая какую-то силу, поскольку никто даже не пытается Его удержать.

Иисус же сходит с дороги, не входя в селеньице, пересекает поле, затем маленький ручей и какую-то тропинку, поднимаясь на восточный холмик, весь покрытый лесом, куда и углубляется вместе со Своими спутниками, замечая: «Чтобы не заблудиться, пойдем вдоль дороги, при этом оставаясь в лесу. После вон того поворота дорога примкнет к этой горе. Там мы найдем несколько пещер, чтобы поспать, а на заре оставим Эфраим позади…»