4 сентября 1946.

¹Храм еще сильнее переполнен людьми, чем накануне. И в толпе, что, суетясь, наводняет первый двор, я вижу много язычников: намного больше, чем вчера. Все в беспокойном ожидании, как израильтяне, так и язычники. И все разговаривают, разбившись на кучки: язычники с язычниками, евреи с евреями, – и не упуская из вида входных ворот.

Законоучители в галереях надрывают голоса, завлекая и демонстрируя красноречие. Но народ не проявляет внимания, и они проповедуют немногим ученикам.

Гамалиил здесь, на своем месте. Но не разговаривает, а проха­живается взад-вперед на своем пышном коврике, скрестив руки и задумчиво опустив голову, и его длинное облачение и еще более длинный плащ – он его развязал, и тот свисает, держась на плечах с помощью двух пряжек, – образуют позади него шлейф, который он отбрасывает ногой, когда поворачивает назад. Его ученики, самые верные, молча и робко на него смотрят, прислонившись к стене и проявляя уважение к размышлениям своего учителя.

Фарисеи и священники делают вид, что у них масса дел, и ходят туда и сюда… Люди, понимающие их подлинные намерения, показывают на них пальцами, и порой какой-нибудь едкий комментарий вылетает, словно ракета, опаляя их лицемерие. Но те притворяются, что не слышат. Их мало по сравнению с большинством, которое не питает ненависти к Иисусу, а, наоборот, ненавидит их, и потому они считают благоразумным не реагировать.

²«Вот Он! Вот Он! Сегодня Он входит Золотыми воротами!»

«Бежим!»

«Я останусь тут. Он придет говорить сюда. Не хочу потерять место».

«Я тоже. Зато те, что уйдут, освободят место для нас, остающихся».

«А Ему позволят говорить?»

«Раз уж позволили войти!..»

«Да, но это другое дело. Как сыну Закона Ему не могут запретить войти. Но как наставника могут прогнать, если захотят».

«Какая разница! Если Ему позволяют приходить и общаться с Богом, почему не должны позволять общаться с людьми?» (это говорит какой-то язычник).

«Это правда, – говорит другой язычник, – Нам-то, поскольку мы нечистые, вы туда ходить не разрешаете, а сюда допускаете, надеясь, что мы примем обрезание…»

«Молчи, Квинт. Они потому и разрешают Ему говорить с нами, что надеются подрезать нас, как подрезают деревья. А мы, наоборот, приходим, чтобы привить Его идеи, словно черенки, к нашим диким ветвям».

«Верно говоришь. Он единственный, кто нас не презирает!»

«О, насчет этого! Когда мы идем с кошельком монет делать покупки, другие нас тоже не презирают».

«Смотри! Мы, язычники, остались тут хозяйничать. Нам будет хорошо слышно! И лучше видно! Мне нравиться видеть физиономии Его врагов. Клянусь Юпитером! Прямо состязание лиц…»

«Молчи! Нельзя, чтобы слышали, как ты поминаешь Юпитера. Здесь это запрещено».

«О! Между Юпитером и Яхве совсем небольшая разница^[1]. И, наверное, боги не оскорбляют друг друга… Я пришел с благим желанием послушать. А не насмехаться. Повсюду столько говорят об этом Назарянине! И я решил: сейчас подходящее время года, и я схожу Его послушать. Есть те, кто ходит еще дальше – слушать наших оракулов…»
[1] Древняя форма имени Юпитер – Jovis – по произношению близка к Jeove – имени Бога Израиля.

«Ты откуда пришел?»

«Из Пергии. А ты?»

«Из Тарса».

«Я ведь почти еврей. Мой отец был эллинистом из Иконии. Но женился в Антиохии Киликийской на римлянке, а потом умер еще до моего рождения. Но род мой – еврейский».

«Долго не приходит… Что если Его схватили?»

«Не бойся. Нам бы об этом сообщили крики толпы. Эти евреи всё время орут, как беспокойные сороки…»

«О! и правда, вот Он. Неужели придет прямо сюда?»

«Разве не видишь: они нарочно заняли все места, кроме этого угла? Слышишь, сколько лягушек квакает, воображая себя учителями?»

«А вон тот, тем не менее, молчит. Это правда, что он самый великий законоучитель Израиля?»

«Да, но… такой буквоед! Однажды я слушал его – и, чтобы переварить его ученость, мне пришлось выпить не одну чашу фалернского в Бетзетé у Тита». Они оба смеются.

³Иисус медленно приближается. Проходит мимо Гамалиила, который даже не поднимает головы, и затем идет на Свое вчерашнее место.

Публика, теперь представляющая собой смесь израильтян, прозелитов и язычников, понимает, что Он собирается говорить, и шепчется: «Вот, Он открыто выступает, и никто ничего Ему не говорит».

«Наверное, наши владыки и начальники признали в Нем Христа. Вчера, когда Галилеянин ушел, Гамалиил долго разговаривал со старейшинами».

«Возможно ли? Как это они вдруг признали Его, если совсем недавно считали, что Он достоин смерти?»

«Может, у Гамалиила были какие-то доказательства…»

«Какие еще доказательства? Какие, по-вашему, могут быть у него доказательства в пользу этого Человека?» – нападает кто-то.

«Заткнись, шакал, ничтожнейший ты из писак. Кто вообще тебя спрашивал?» – и его поднимают на смех. Он удаляется.

Однако на смену ему приходят другие, не относящиеся к Храму, но, очевидно, из неверующих иудеев. «А у нас есть доказательства. Мы знаем, откуда Он. Но когда придет Христос, никто не будет знать, откуда Он. Его происхождение будет нам неведомо. А Этого!!! Он сын плотника из Назарета, и пусть всё Его селение приведет свое свидетельство против нас, если мы лжем…»

Между тем слышно, как кто-то из язычников говорит: «Учитель, сегодня пообщайся немного с нами. Нам рассказывали, будто Ты утверждаешь, что все люди произошли от одного Бога, от Твоего. Так что Ты даже называешь их чадами Отца. Похожую мысль высказывали и наши поэты-стоики. Они говорили: „Мы ведь Божьи потомки”^[2]. Твои же соотечественники считают нас более нечистыми, чем животные. Как Ты можешь согласовать два этих направления?»
[2] Ср. цитату ап. Павла из речи в Афинском Ареопаге (Деян. 17:28).

Вопрос поставлен в соответствии с традицией философских споров, по крайней мере, я так полагаю. Иисус уже собирается отвечать, когда еще сильнее разгорается спор между неверующими и верующими иудеями, и чей-то резкий голос повторяет: «Он простой человек. Христос будет не таким. В Нем всё будет исключительным: внешний облик, природа, происхождение…»

⁴Иисус поворачивается в том направлении и громко произносит: «Стало быть, вы знаете Меня и знаете, откуда Я пришел? Вы твердо в этом уверены? Да и та малость, какая вам известна, неужели она ни о чём вам не говорит? Разве она – не подтверждение пророчеств? Но всего обо Мне вы не знаете. Истинно, истинно говорю вам, что Я пришел не сам от Себя и не оттуда, откуда вы считаете. Меня послала та самая Истина, которую вы не признаёте».

Со стороны Его недругов поднимается возмущенный гул.

«Та самая Истина. Вы не знаете Ее деяний. Вы не знаете Ее путей. Тех путей, которыми Я пришел. Ненависть не в состоянии познать путей и деяний Любви. Тьма не в состоянии перенести зрелище Света. Я же знаю Того, кто Меня послал, потому что Я от Него, Я есть Его часть и Одно Целое с Ним. И Он послал Меня, потому что Я исполняю то, чего хочет Его Замысел».

Начинается суматоха. Его враги устремляются, чтобы наложить на Него руки, схватить Его, нанести побои. Апостолы же, ученики, народ, язычники и прозелиты пытаются Его защитить. На помощь первым прибегают другие, и, возможно, они бы и достигли своего, но тут Гамалиил, казавшийся до этой минуты от всего отстраненным, покидает свой коврик и направляется к Иисусу; но защищающие Иисуса снова выталкивают его под галерею, и он кричит: «Оставьте Его. Я хочу послушать, чтó Он скажет». Голос Гамалиила делает больше, чем отряд легионеров, прибегающих из Антонии усмирять этот переполох. Суматоха спадает, словно иссякший вихрь, и шум утихает до гомона. Легионеры, теперь уже ненужные, из предосторожности остаются возле внешней ограды.

«Говори, – велит Иисусу Гамалиил. – Ответь тем, кто Тебя обвиняет». Тон его повелительный, но не издевательский.

⁵Иисус выступает вперед, в направлении Двора. И невозмутимо возобновляет Свою речь. Гамалиил остается на месте, а его ученики хлопочут, поднося ему коврик и скамеечку, чтобы ему было удобно. Но он продолжает стоять, скрестив руки, с опущенной головой, с закрытыми глазами, сосредоточенный на слушании.

«Вы обвинили Меня беспричинно, словно бы Я кощунствовал, а не сказал правду. Я говорю не с целью Себя защитить, а чтобы просветить вас, и вы бы могли познать Истину. И говорю Я не от Себя, а говорю, напоминая те слова, которым вы верите и которыми клянетесь. Они-то и свидетельствуют обо Мне. Вы, Я это знаю, видите во Мне лишь человека, подобного вам и ниже вас. И вам кажется невозможным, чтобы обычный человек был Мессией. Вы думаете, что этот Мессия должен быть, как минимум, неким ангелом, чье происхождение должно быть до того таинственным, что Он сумеет стать царем благодаря одному лишь авторитету, какой вызывает тайна Его происхождения. Но когда же это в истории нашего народа, в формирующих эту историю книгах, что будут существовать столько, сколько существует мир, чтобы к ним обращались знатоки всех стран и всех времен с целью подкрепить светом истины свои знания и исследования о прошлом, – разве говорилось когда-нибудь в этих книгах, что Бог сказал, обращаясь к Своему ангелу: „Отныне Ты будешь Мне Сыном, ибо Я родил Тебя”?»^[3]
[3] Ср. Пс. 2:7.

Вижу, как Гамалиил просит дать ему табличку и несколько пергаментов и садится записывать…

⁶«Ангелы, духовные создания, служители Всевышнего и Его вестники, были сотворены Им, как и человек, как и животные, как всё то, что было создано. Но они не были Им рождены. Ведь рождает Бог лишь одно Свое второе Я, поскольку Совершенный может родить только Совершенного, еще одно Бытие, равное Себе самому, дабы не унизить Свое совершенство рождением существа, низшего Себя. Следовательно, если Бог не может рождать ангелов, ни даже возвести их в достоинство Своих сынов, кем будет тот Сын, которому Он говорит: „Ты – Сын Мой. Ныне Я родил Тебя”? И какова будет Его природа, если родивший Его Отец говорит, указывая на Него ангелам: „И да поклонятся Ему все ангелы Божьи”?^[4] И каким будет этот Сын, дабы удостоиться услышать от Отца, от Того, именовать которого люди могут лишь по Его милости, сознавая в сердце свое ничтожество, такие слова: „Седи одесную Меня, пока Я не сделаю из Твоих врагов подставку для Твоих ног”?^[5] Такой Сын может быть только Богом, как Его Отец, с которым Он разделяет свойства и могущество и вместе с которым наслаждается Их радостным Влечением в невыразимых и непознаваемых проявлениях любви Совершенства к Себе самому.

[4] Пс. 96:7 (в переводе LXX).

[5] Пс. 109:1.

Но если Бог не счел подобающим на ступень Сына возвести ангела, то разве мог Он сказать о человеке то, что сказал о Говорящем с вами – а многие из вас, нападающих на Меня, присутствовали, когда Он говорил это – там, у брода в Вифаваре в конце третьего года, отсчитывая назад от нынешнего? Вы услышали Его и вострепетали. Ведь голос Бога ни с чем не спутать, и если нет на то Его особой милости, то он повергает слышащего его на землю и заставляет содрогаться его сердце.

Так кто же Он такой, тот Человек, что говорит с вами? Неужели какой-то рожденный от семени и от человеческого желания, как все вы? Неужели Всевышний мог допустить, чтобы Его Дух обитал в безблагодатной плоти, какова плоть у людей, рожденных от плотского желания? И разве мог Всевышний во искупление великого Греха удовольствоваться жертвой какого-нибудь человека? Подумайте. Он не выбирает на роль Мессии и Искупителя ангела, может ли Он тогда выбрать на эту роль человека? И мог ли Искупитель быть только Сыном Отчим, не принимая человеческой природы, однако обладая средствами и возможностями, превосходящими человеческое разумение? И мог ли вообще Божий Первенец иметь родителей, если Он – вечный Первенец? Разве ваш гордый разум не смущается перед этими вопросами, что взмывают к самым владениям Истины, подступая к ней всё ближе, вопросами, которые находят ответ лишь в смиренном и исполненном веры сердце?

Кем должен быть Христос? Ангелом? Больше чем ангелом. Человеком? Больше чем человеком. Богом? Да, Богом. Но соединенным с некой Плотью, чтобы та могла совершить искупление плоти греховной. Всё должно быть искуплено посредством той материи, с помощью которой оно согрешило. Поэтому Бог мог бы послать ангела для искупления грехов падших ангелов, и тот совершал бы искупительный подвиг за Люцифера и за его последователей из мира ангелов. Ибо, вы знаете, Люцифер также согрешил. Но Бог не посылает ангельского духа на искупление ангелов тьмы. Они не поклонились Божьему Сыну, и Бог не прощает греха против Своего Слова, рожденного от Его Любви. Однако Бог любит людей и посылает Человека, Единственного совершенного, чтобы искупить людей и обрести примирение с Богом. И справедливо, что лишь Бого-Человек в состоянии совершить искупление человека и умиротворить Бога.

⁷Отец и Сын любят и понимают Друг Друга. И Отец изрек: „Желаю”. И Сын изрек: „Желаю”. А потом Сын изрек: „Дай это Мне”. И Отец изрек: „Возьми”, и Глагол воспринял Плоть, чье возникновение таинственно, и эта Плоть стала называться Иисусом Христом, Мессией, Тем, кто должен искупить людей, привести их в Царство, победить дьявола и сокрушить рабство.

Победить дьявола! Ангел не мог бы, не в силах совершить то, что может Сын Человеческий. И потому на это великое дело Бог призывает не ангелов, а Человека. Вот Он, тот Человек, чье происхождение вам неизвестно, либо вы не признаёте его, или оно вызывает у вас сомнения. Вот этот Человек. Человек, угодный Богу. Человек, являющийся представителем всех Своих братьев. Человек, похожий на вас внешне, Человек, отличающийся от вас и превосходящий вас по Своему происхождению, рожденный и посвященный на Свое служение не человеком, но Богом, стоит перед горним алтарем, чтобы быть Священником и Жертвой за грехи мира, вечным и высшим Понтификом, Перво­священником по чину Мелхиседека.

Не бойтесь! Я не протягиваю руки к тиаре понтифика. Меня ждет другой венец. Не бойтесь! Я не отниму у вас нагрудника^[6]. Мне уже уготован другой. Но бойтесь лишь того, как бы для вас не оказались бесполезными жертва этого Человека и милосердие Христа. Я так возлюбил вас и так люблю, что добился у Отца права уничтожить самого Себя. Я так возлюбил вас и так люблю, что испросил разрешения принять в Себя всю боль мира, чтобы даровать вам вечное спасение.
[6] Нагрудник или наперсник – часть облачения первосвященника.

⁸Почему вы не хотите Мне поверить? Неужели всё еще не можете? Разве не сказано о Христе: „Ты Священник вовек по чину Мелхиседека”?^[7] Но когда началось это священство? Разве во времена Авраама? Нет. И вы это знаете. Неужели этот царь Правды и Благоденствия, появляющийся, чтобы пророческим образом возвестить обо Мне на заре существования нашего народа, не извещает вас, что есть священство более совершенное, которое идет прямо от Бога, как в случае с Мелхиседеком, чьего происхождения никто никогда не смог объяснить, и который назван „священником” и останется священником навеки? Или вы уже не верите вдохновенным словам? А если верите, то почему же, о знатоки, не можете дать приемлемого объяснения тем словам, что говорят обо Мне: „Ты Священник вовек по чину Мелхиседека”? Значит, есть иное священство кроме священства Аарона. И о нем сказано: „Ты есть”^[8]. Не „был”, не „будешь”. Ты священник вовек. Вот каким образом эта фраза предвозвещает, что вечное Священство не будет из знаменитого рода Аарона, не будет ни из одного священнического рода. А будет иметь новое, таинственное происхождение, подобно Мелхиседеку. Таково Его происхождение. И раз Бог Своей силой посылает его, значит Он хочет обновить Священство и сам обряд, чтобы они стали полезными для Человечества.

[7] Пс. 109:4.

[8] Это яснее видно в тексте LXX: Σὺ εἶ ἱερεὺς…

Знакомы ли вы с Моим происхождением? Нет. Знаете ли вы Мои дела? Нет. Догадываетесь ли вы об их последствиях? Нет. Вы ничего обо Мне не знаете. Следовательно, видите, что даже в этом Я есть тот самый „Христос”, чьи происхождение, природа и призвание должны быть неизвестны до тех пор, пока Богу не будет угодно открыть их людям. Блаженны те, кто познает, кто сумеет поверить прежде, чем страшное Божье откровение придавит их своей тяжестью к земле, пригвоздит их к ней и поразит сверкающей, сокрушительной истиной, что прогремит с Небес, и ее подхватят на земле: „Это был Божий Христос”.

Вы скажете: „Он из Назарета. Его отец был Иосиф. Его Мать – Мария”. Нет. У Меня нет отца, который породил бы Меня как человека. У Меня нет матери, которая родила бы Меня как Бога. И всё же у Меня есть плоть, Я воспринял ее по таинственному действию Духа и пришел к вам, пройдя через святую скинию. И Я спасу вас, сформировав прежде самого Себя по велению Бога, спасу вас, заставив подлинного самого Себя выйти из скинии Своего Тела, чтобы совершить великое Жертвоприношение, где Бог принесет Себя в жертву ради спасения человека.

⁹Отец, Отец Мой! В начале дней Я сказал Тебе: „Вот, Я готов исполнить Твою волю”. В благословенный миг, прежде чем оставить Тебя и облечься в плоть, дабы претерпеть страдание, Я сказал Тебе: „Вот, Я готов исполнить Твою волю”. Я говорю Тебе это еще раз, чтобы освятить тех, ради кого Я пришел: „Вот, Я готов исполнить Твою волю”. И буду говорить Тебе это снова и снова, пока Твоя воля не совершится…»

Иисус, поднявший во время молитвы руки к небу, теперь опускает их, соединяет на груди и наклоняет голову, закрыв глаза и погрузившись в сокровенную молитву.

Народ перешептывается. Не всем было понятно, точнее, большинству (и мне вместе с ними) было непонятно. Мы слишком невежественны. Но догадываемся, что Он выразил нечто великое, и восхищенно молчим.

Злопыхатели, которые не поняли и не собирались понимать, ехидно ухмыляются: «Он просто бредит!» Однако большего сказать не осмеливаются и отходят в сторону или, качая головой, направляются к воротам. Такая осторожность, полагаю, вызвана копьями и кинжалами римлян, что поблескивают на солнце на фоне стен внешней ограды.

¹⁰Гамалиил протискивается между теми, кто остался. Подбирается к Иисусу, который всё еще молится, отрешенный, далекий от толпы и от самого этого места, и зовет Его: «Рабби Иисус!»

«Чего ты хочешь, рабби Гамалиил?» – спрашивает Иисус, поднимая голову, но Его глаза всё еще сосредоточены на внутреннем созерцании.

«Твоего объяснения».

«Говори».

«Отойдите все!» –распоряжается Гамалиил, и таким тоном, что апостолы, ученики, последователи, любопытные и ученики самого Гамалиила быстренько расступаются.

Они остаются одни, один напротив другого. И глядят друг на друга. Иисус – всё так же кроткий и мягкий, Его оппонент – ненамеренно властный и внешне невольно горделивый. Выражение, очевидно, приставшее к нему за годы его чрезмерного почитания.

«Учитель… Мне передали некоторые Твои слова, сказанные на званом обеде…^[9] который я не одобрял, поскольку он не был искренним. Сам я могу выступать против или не выступать, но всегда делаю это открыто… Я размышлял над этими словами. И сопоставил их с теми, что остаются в моей памяти… И ждал Тебя здесь, чтобы расспросить о них… А сначала хотел Тебя послушать… Они ведь не поняли Тебя. Я надеюсь, что смогу понять. Я записывал Твои слова, пока Ты говорил. Чтобы размышлять, а не чтобы Тебе вредить. Ты веришь Мне?»
[9] На обеде в доме фарисея Хелкии (гл. 414).

«Я тебе верю. И пусть Всевышний воспламенит их в твоей душе».

«Да будет так. Слушай. Те камни, которые должны содрогнуться, возможно, это камни наших сердец?»

«Нет, рабби. Эти (и обводящим жестом показывает на стены Храма). Почему ты спрашиваешь?»

«Потому что мое сердце содрогнулось, когда мне передали Твои слова на том званом обеде и Твои ответы искусителям. Я подумал: может быть, это содрогание и есть знак…»

«Нет, рабби. Трепет твоего сердца и немногих других – это слишком мало, чтобы быть тем знаком, который не оставит сомнений… Пускай ты и судишь о себе с редким смирением, определяя свое сердце как камень. О! Рабби Гамалиил, неужели ты в самом деле не можешь превратить свое окаменевшее сердце в принимающий Бога светлый алтарь? Не ради Моей выгоды, рабби. Но для того, чтобы твоя праведность была совершенна…»

Иисус ласково глядит на престарелого учителя, который теребит свою бороду и, просунув пальцы под головной убор, обхватывает ими лоб и опускает голову, бормоча: «Не могу… Пока не могу… Но надеюсь… То знамение – Ты его всё-таки дашь?»

«Дам».

«Прощай, рабби Иисус».

«Да посетит тебя Господь, рабби Гамалиил».

Они расстаются. Иисус делает Своим знак и вместе с ними направляется к выходу из Храма.

¹¹Книжники, фарисеи, священники, ученики самого рабби, словно коршуны, устремляются к Гамалиилу, который убирает в свой широкий пояс исписанные им листы. «Ну как? Какого ты мнения о Нем? Он безумен? Ты правильно сделал, что записал эти бредни. Это нам поможет. Ты вынес решение? Убедился? Вчера… сегодня… Более чем достаточно, чтобы ты убедился». Они беспорядочно говорят, а Гамалиил молчит и одновременно приводит в порядок пояс, закрывает подвешенную к нему чернильницу, возвращает своему ученику табличку, служившую ему подставкой при письме на листах пергамента.

«Не отвечаешь? Со вчерашнего дня не говоришь…» – наседает какой-то его коллега.

«Слушаю. Не вас – Его. И пытаюсь в Его нынешних словах узнать то слово, что однажды мне было сказано… здесь».

«И, наверно, узнаёшь?» – усмехаются многие.

«Так же, как гром, что звучит по-разному, в зависимости от того, ближе он или дальше. Но всё равно это раскат грома».

«Тогда это что-то невнятное», – глумится кто-то.

«Не смейся, Левий. В самом громе может быть и голос Божий, а мы можем быть настолько глупы, что считаем его звуком разрываемых туч… И ты, Хелкия, не смейся, и ты, Симон, чтобы этот гром не обратился в молнию и не испепелил вас…»

«Значит… ты… фактически утверждаешь, что Галилеянин – этот тот самый Отрок, которого вы с Гиллелем считали пророком, и что тот Отрок и этот Человек – Мессия…» – спрашивают остряки, хотя и вкрадчиво, поскольку Гамалиил вызывает к себе уважение.

«Я ничего не утверждаю. Говорю лишь, что раскат грома – он и есть раскат грома».

«Близкий или далекий?»

«Увы! Сами слова ярче, как того требует Его возраст. Однако прошедшие двадцать лет сделали мой ум в двадцать раз более замкнутым на том сокровище, каким он обладает. И их звук проникает слабее…» И Гамалиил роняет голову на грудь, погружаясь в думы.

«Ха! Ха! Ха! Ты стареешь и становишься глупее, Гамалиил! Принимаешь воображаемое за реальность. Ха! Ха! Ха!»

Гамалиил презрительно пожимает плечами. Затем подбирает свой плащ, что свисал у него с плеч, закутывается в него несколько раз – до того тот широк – и поворачивается ко всем спиной, не возражая ни слова в своем презрительном молчании.