18 сентября 1946.

¹Чтобы не попасться на глаза людям, они входят в деревню, где находится домик Соломона, поднимаясь вверх по берегу реки. Предосторожность, я бы сказала, излишняя, поскольку наступает ранний вечер ноября или конца октября, и народ уже сидит по домам. Дорога пуста – пуста совершенно, и если бы кое-где не слышалось блеяния, место можно было бы назвать пустынным.

Они толкают калитку. Она заперта, надежно перекрывая вход в огородик, который в сумерках выглядит весьма ухоженным.

«Позовите! Он в кухне: из-под ставней пробивается полоска света», – говорит Иисус.

Фома берется позвать старика своим мощным голосом, тот сразу открывает дверь, выглядывая на улицу. Выйдя из кухни, где горит огонь и зажжен светильник, он пребывает в нерешительности, так как снаружи не очень светло. Но когда Иисус произносит: «Это мы», старик тут же узнает Его голос и кричит: «Учитель!» И, спустившись с простенького порога, бежит открывать.

«Мой Господь! Заходи, заходи в Свой дом, и да будет благословен этот день, что заканчивается Твоим приходом!  – говорит он, возясь с замком калитки, и поясняет: – Я один и запираюсь как следует… Воры способны на всё. Есть тут некоторые, что приходят в долину с гор Галаада и причиняют ущерб то здесь, то там. Не то, что я боюсь за свою жизнь, но я приготовился к встрече с Тобой и… Вот, Учитель, заходи. Вечер сырой. Твои волосы промокли от росы^[1]…»

[1] Иисус слышит здесь цитату из Песни Песней 5:2.

«А ты усерднее, чем невеста из Песни Песней, отец. Тебе не тяжело терпеть неудобства, чтобы  принять Странника», – улыбаясь говорит Иисус.

«Неудобства? Как долго тянулось это время! День за днем, день за днем. Я посеял ваши семена и наблюдал, как хорошо росли овощи. И приговаривал: „Если Он придет, Ему это наверняка понравится”. Но они созрели, а Ты не пришел… Наблюдал, как поспевали плоды на деревьях и с печалью их ел, потому что ел их без Тебя. Та овца принесла мне ягненка, совсем белого. Я долгое время берег его, чтобы съесть вместе с Тобой. Надеялся Тебя увидеть до праздника Кущей. И вот… целый ягненок для меня… Слишком много! Я обменял его на овечку, и ко мне проявили доброту, не потребовав возместить разницу. Но фруктов и сыра я приберег для Тебя столько, сколько смог, и сушеной рыбы, и овощей, а еще у меня есть несколько дынь. И немного вина… сам я его не пью, но приготовил для Тебя на зиму».

²За разговором он протирает стол, ставит на него посуду, разводит огонь, добавляет воды в котел, радостно хлопоча. Он уже не похож на того жалкого старика, каким был несколько месяцев назад.

Он выходит, возвращается с молоком и извиняется: «Мало, потому что молоко дает только одна овца. Но скоро будут обе. Тебе, однако, хватит».

Он ведет себя по-отечески, благоговейно и одновременно по-отечески. Взял сырые плащи, сандалии с налипшей грязью и отнес их куда-то в другое место. Вернулся с яблоками, гранатами и виноградом и еще с несколькими наполовину высушенными смоквами, и поясняет: «Высушил их так, достаточно, чтобы Ты их попробовал. Думал… думал, что мой Анания очень любил их именно в таком виде!..» Голос его, поначалу безмятежный, понижается и грустнеет, когда он произносит эти слова, и он заканчивает: «И… думал, что они Тебе понравятся, и мне казалось, пока я их готовил, что… что я опять готовлю их для моего внука». Он качает головой, силясь улыбнуться, а в глазах у него блестят слезы.

Иисус, сидевший за столом, поднимается и обнимает его за плечи, привлекая старичка к Себе: «Они Мне очень нравятся. Они напоминают Мне Мое детство… И Моего отца. Но тебе не следовало ради Меня лишать себя всех этих вещей. Они полезны для пожилых. Тебе нужно оставаться здоровым и крепким, чтобы всегда Меня так принимать. Так приятно найти такой вот дом и отца, который ждет нас. Не правда ли, друзья Мои?»

«Еще как правда! И настолько, что мы начинаем лениться вместо того, чтобы помочь Анании, – реагирует Петр и, вставая, говорит: – Давайте-ка пойдем приготовим наши постели, пока они с Иисусом разговаривают».

«О, не нужно! Они всегда наготове, и всё выметено… Разве только… их не хватит. Вас больше, чем двенадцать. Но я пойду на сено и…»

«Не надо, отец. Раз так, туда пойду я», – говорит Иоанн.

«Нет, я», – говорит Андрей и другие.

«В этом нет необходимости. Я посплю здесь, на этом столе. Он наверняка не жестче, чем дно моей лодки, а Марциам…» – говорит Петр.

«Уляжется со Мной», – перебивает его Иисус.

«Или со мной, если хочешь… как делал маленький Анания», – говорит старик с умоляющим взглядом.

«Да, Учитель. С Тобой я еще побуду. А он… пойду к нему», – произносит Марциам.

Иисус гладит его, понимая его поступок.

³«Тебя не раз приходили искать после Пятидесятницы. Потом уже не приходили», – говорит затем старичок.

«Кто Его искал?»

«Фарисеи, кто же! И другие вроде них. Хотели Тебя расспросить. Но я сказал: „Идите в Его селение. Здесь Его нет, и когда придет, не знаю…” Это было правдой. И они устали приходить. И еще искали другого, какого-то Иоанна, про которого говори­ли, что он был с Тобой, и, наверно, думали, что он здесь прячется. Я сказал: „Но это Его апостол, и он с Ним”. Они сказали: „Не одноглазый ли Его апостол? Старый, больной, умирающий?” Я понял, что это не ты, и ответил: „Я знаю только апостола Иоанна, юношу, что добрее ребенка и здоров душой и телом”. Мне стали угрожать. Но что другого я мог сказать? Это ведь правда…»

«Да. Это правда. И всегда будь правдивым; даже если ты можешь Мне навредить, никогда не говори неправды, отец».

«Господь, мои волосы побелели, и я всё время старался повиноваться Господу. Повиновался также и в том, чтобы не говорить лжи. Но… почему они так Тебя ищут, Господь? Я был слепым и поэтому не ходил в Иерусалим. Теперь вернулся туда… Только ради обычая, потому что хотел быть здесь и ждать Тебя… И я почувствовал вокруг Тебя ненависть и любовь… И рассудил, что у начальников нашего народа больше ненависти, чем любви. Я был в Храме в то утро, когда Тебя хотели оскорбить… и убежал в отчаянии сюда, чтобы дожидаться Тебя и плакать. Почему человек так зол?»

«Потому что он убил свой дух. А вместе с духом и способность ощущать угрызения совести от своей несправедливости».

«Это правда!.. И Тебя искали, чтобы причинить Тебе зло?»

«Да».

«Да!! Израиль хочет навредить своему Царю? Ужас! Израиль обрекает себя на пророческие кары!.. О! я рад, теперь, что мой сын умер… и сам хотел бы умереть, чтобы не увидеть грех Израиля…»

⁴Делается совсем тихо. Только дрова в очаге издают звуки.

«Но давайте поговорим о чем-то другом! Всё одни и те же речи о смерти! о ненависти! о предательстве! Хватит! Хватит! Не могу этого слышать!» – произносит Искариот с перекошенным лицом, сердитый, возбужденно перемещаясь по кухне, так что у него двигаются и ноги, и руки, и всё его тело.

«Иуда прав», – говорят многие.

«Но нежелание слушать пользы не принесет. Что пойдет на пользу – это не давать согласия», – говорит Иисус, примирительно кладя на грубый стол Свои повернутые вверх раскрытые ладони.

«Что Ты имеешь в виду? Согласие! Кто же на это согласится?» Иуда машет руками почти у Него перед лицом, стоя согнувшись, чуть ли не вытянувшись поперек стола, чтобы приблизиться к Учителю.

«Кто? Все те, кто уже мечтает увидеть, как Я погибаю, весь в Своей крови. Кровь! Кровь твоего Мессии! Кровь на тебе, Земля, раз ты не желаешь своего Господа! Кровь, сверкающая ярче этого пламени! Кровь, огонь среди мороза и тьмы преступного мира! Они надеются убить Свет, лишив Его крови. Но Свет есть дух, а кровь – только вещество. Вещество, обременяющее дух. Кровь, капнувшая на пластинку слюды, делает свет слабее, разве не так? Так вот: истинно, истинно говорю вам, что, как те дрова, которые не излучали света до тех пор, пока не сделались пламенем, и их смóлы, вспыхнув, не превратились в сияние, и теперь они раскалены до яркого свечения, точно так же, когда всё будет исполнено, и кровь и плоть будут поглощены жертвоприношением, тогда вдруг, словно вон тот огонь, что сейчас весь претворился в свет, Мой дух как никогда воспламенится над миром, и Я больше чем когда-либо стану Светом. Таким Светом, который навсегда ослепит ненавистников Света, Его убийц. Таким Светом, что расплавятся золотые врата Небес, запертые для Человечества в течение стольких столетий, и Небо откроется для праведников. Таким Светом, что он пробуравит каменные глыбы, служащие сводом Бездны, и свирепый огонь Преисподней станет невыносимым под молниями Моих лучей. И горе, горе, горе тем, кто покусится на этот Свет! Кровь и Свет! Именно эта двоица будет находиться перед их глазами, пока не доведет их до сумасшествия и отчаяния и не превратит в бесов!»

Иисус, вставший на слове «истинно», и внушающий страх, настолько впечатляющим был Его вид в этой низкой кухне с темными стенами в ореоле пламени очага, садится и умолкает.

⁵Все переглядываются между собой. Все, кроме Иуды, который, словно загипнотизированный, смотрит на пылающие дрова… Загипнотизированный и испуганный. Испуг отражается на нем ужасной маской зеленоватой мертвенной бледности, на которую горящие поленья бросают красноватые отблески. Это напоминает мне его жуткое лицо в Великую Пятницу. Затем он резко оборачивается и кричит: «Да замолчи! Замолчи! Зачем Ты нас мучаешь?!» – и выходит, яростно хлопнув дверью…

«По-своему, правда, но он Тебя очень любит… и страдает, слыша некоторые слова, – говорит Фома и прибавляет: – Они и нам причиняют немалую боль! Просто мы не такие… странные, назовем это: странные…»

Больше никто не говорит. Сам Иисус молчит…

«Овощи сварились, молоко горячее…» – тихо говорит всё еще робеющий старичок и едва осмеливается произнести эти обычные слова после такого происшествия…

«Позовите Иуду, и давайте ужинать», – велит Иисус.

Иоанн выходит, чтобы позвать товарища. Они возвращаются… Вид у Иуды измученный. Но это мука без умиротворения… Тем не менее он садится за стол и встает вместе с остальными, когда Иисус совершает возношение и благословение, и смотрит на Него украдкой, когда Иисус распределяет порции, оставляя Себе последнюю.

Всем бы хотелось нарушить царящее вокруг уныние. Никому это не удается, пока сам Иисус не обращается к старичку, спросив его, насколько приняли в селении и в ближайших окрестностях слово Господа.

«Да, да, Учитель. И очень, очень хорошо. Я бы сказал, здесь лучше, чем на другом берегу. Понимаешь… здесь очень жива память о Крестителе, и его ученики, которые теперь Твои, не дают ей погаснуть и истолковывают Тебя его словами. К тому же… тут… В Перее и Декаполисе мало фарисеев, и поэтому…»