ЕВАНГЕЛИЕ КАК ОНО БЫЛО МНЕ ЯВЛЕНО

497. Час уныния Симона Петра

20 сентября 1946.

1Не знаю, где они находятся. Явно уже не в долине Иордана, но в граничащих с нею горах, поскольку я вижу эту зеленую долину и красивую голубую реку далеко внизу, тогда как над обширным плато, простирающимся к востоку от Иордана, поднимаются вершины довольно высоких гор.

На небольшой возвышенности вижу одинокого Петра, который пристально глядит на северо-восток и очень печально вздыхает. У его ног – дрова, очевидно, собранные в тех лесах, что покрывают этот холм. Среди зелени примостилось какое-то маленькое селение. Петр по-настоящему сильно удручен. В конце концов он садится на свою вязанку и, весь съёжившись, обхватывает голову руками. Так он застывает, позабыв про время и про всё на свете, до того погруженный в себя, что даже не замечает, как мимо проходят несколько мальчишек с несколькими капризными козочками. Мальчики глядят на него, а потом убегают за своими козами в сторону деревеньки. Солнце медленно опускается, а Петр не двигается с места.

2На тропинке, взбирающейся от деревеньки на холм, показывается Иисус. Он идет тихо, стараясь не шуметь. Так Он подходит к тому месту, где сидит Петр. И, встав перед ним, зовет: «Симон!»

«Учитель!» Петр вздрагивает и поднимает смущенное лицо, произнося это слово.

«Чем ты занимался, Петр? Твои товарищи все уже вернулись. Один ты никак не возвращался, и мы забеспокоились. Да так, что твой брат и сыновья Зеведея вместе с Фомой и Иудой разошлись по горам, а Мои братья с Исааком и Марциамом спустились к равнине».

«Мне жаль… Мне жаль, что я стал причиной переживаний и беспокойства…»

«Твои товарищи тебя любят… Именно Иуда первым проявил озабоченность и упрекнул Марциама, что тот оставил тебя одного».

«Хм!..»

«Симон, что с тобой?»

«Ничего, Учитель».

«Что ты делал здесь, на этом выступе, один, ведь уже становится темно?»

«Смотрел…»

«Может, ты и смотрел, Симон. Но сейчас ты уже никуда не смотрел… Рядом с тобой проходили ребята и почти напугались: а вдруг ты мертвый, – такой ты был скрюченный. Они помчались к овчарне, которая нас приютила, и рассказали Мне. Я пришел… Куда же ты смотрел, Симон?»

«Смотрел… смотрел в сторону Рамота Галаадского, в сторону Герасы, Боцры, Арбелы… Наше прошлогоднее путешествие, такое замечательное, такое… С нами Твоя Мать! Ученицы… Иоанн из Эндора… Тот купец… Даже он был добр и помог сделать наше путешествие приятным… Как всё изменилось! Какая большая разница… и как много боли!.. Вот куда я смотрел: в прошлое».

«И в будущее, Мой Симон. – Иисус садится на вязанку рядом с Петром и, обнимая того за плечи, продолжает: – Ты смотрел на горизонт, и тебе его затуманила печаль. Настоящее, словно вихрь, подняло устрашающие тучи и скрыло от тебя то ясное воспоминание, полное обещаний и надежд, и напугало тебя. Симон, ты переживаешь один из тех часов печали и тоски, какие встречает на своем пути наша человеческая природа. Никто не исключение. Ибо такие часы навевает тот, кто ненавидит человека. И чем больше человек служит Богу, тем больше Сатана пытается напугать и измотать его, чтобы оторвать от своего служения. Вот и ты переживаешь час усталости… Тебя утомляют постоянные гонения, обрушивающиеся на твоего Учителя. И наконец ты слышишь – и не знаешь, что это не ты, а Искуситель, – слышишь голос, который тебе шепчет: „А завтра? Что же будет завтра?..”»

3«Господь, это правда. Ты читаешь в моем сердце. Но Ты также видишь, что если я и задаю этот вопрос, то не из страха за себя. Это из-за… Нет, я буду просто не в силах видеть, как Тебя мучают… Ты часто говоришь о преступлении, о предательстве. Я же… О, не я один! Сколько людей, особенно среди пожилых, просили Тебя о том, чтобы умереть раньше и не видеть оскорблений своего Царя? Я тоже!.. Для меня, Ты ведь знаешь, Ты для меня всё. Кроме Тебя меня уже ничто не интересует. Это не тоска по моей лодке и по моей жене, как считает Иуда… Посмотри – Сам увидишь, правду ли я говорю. Я долго настаивал, чтобы получить Марциама. Моя человеческая природа хотела хотя бы приёмного сына вместо тех сыновей, которых жена мне не родила, погубив мое мужеское естество, желавшее себя увековечить. Но сейчас, сегодня я… Я люблю его, конечно. Но если бы Ты отобрал его у меня, я не стал бы сопротивляться. Только сказал бы Тебе… да нет! Ничего бы не сказал!»

«Только сказал бы Мне что? Договаривай».

«Это бесполезно, Учитель».

«Говори!»

«Сказал бы: „Передай его тому, кто лучше меня сможет вырастить его праведником”. Ничего больше! Точнее… скажу Тебе со слезами и это – за него, за себя, за моего брата, а еще за Иоанна с Иаковом… и за остальных тоже, но мы… мы ведь Твои первенцы…» Петр опускается на колени, прислоняясь к коленям Иисуса, умоляюще воздев руки ладонями вверх, со слезами, что текут по щекам, исчезая в его бороде… «Скажу за нас: дай нам умереть, забери нас отсюда, прежде чем мы… О! я думал, всё время думаю, месяцами – и Ты свидетель, что именно эта мысль гложет и старит меня, этот постоянный страх, не отпускающий меня даже во сне, – я думаю, что если на самом деле всё будет так, как Ты говоришь, то я тоже могу оказаться тем предателем, или им может оказаться Андрей, или Иоанн, или Иаков, или Марциам… А если мы не дойдем до этого, это будет один из тех, о ком Ты говорил три вечера назад у Анании, один из тех, кто желает Твоей Крови, а также кто-то из тех, кто из трусости не сумеет этому противостоять и согласится на зло из страха перед злом… Я… если б я всего лишь согласился не сопротивляться из страха… Учитель, о! Учитель мой, я бы убил себя в наказание или… убил бы Твоих убийц, если бы их встретил. Я… если Ты не хочешь этого, дай мне умереть раньше, немедленно, здесь… Жизнь – это что, а вот изменить любви к Тебе… Оказаться одним из тех… быть… видеть и не…» Он так взволнован, что ему даже не хватает слов. Он склоняется лицом над коленями Иисуса и плачет суровыми слезами грубого пожилого человека, не привыкшего к слезам и потрясенного слишком сильными переживаниями.

4Иисус кладет ему на голову ладони, словно чтобы унять эту скорбь и прогнать смущающие помыслы, и говорит: «Друг Мой, и ты считаешь, что даже если бы тебе пришлось… оказаться в тот час несовершенным, то Господь, который справедлив, не взвесил бы твою оплошность с помощью гири твоей нынешней любви и произволения? И неужели ты боишься, что это золото любви и произволения может оказаться менее весомым, чем твое сиюминутное несовершенство, и недостаточным для получения от Бога прощения, а с прощением – и всякой поддерж­ки, чтобы ты снова стал собой, Мой возлюбленный Симон?»

«Дай мне умереть! Спаси меня! Мне страшно».

«Ты – Моя Скала, Симон. Могу ли Я раздробить Скалу, на которой собираюсь основать Ту, что должна увековечить Меня на Земле?»

«Я недостоин этого. Я это чувствую. Я жалкий человек: невежественный, грешный. Во мне есть все злые наклонности. Я недостоин, недостоин! Я стану злодеем. Убийцей. Всем самым худшим… Дай мне умереть. Пойми, если я вдруг обнаружу, ктó это Тебя ненавидит…»

«Меня ненавидит весь мир, Симон. Надо прощать…»

«Я говорю о главном виновнике. Будет же кто-то главный и…»

«Таких будет много, и у всех будет своя главная роль…»

«Что за роль? Роль… О! Не заставляй меня этого говорить! Но я…»

«Но ты должен прощать, как Я, и вместе со Мной. Зачем ты так тревожишься, Симон, придумывая наказания? Оставь эту задачу Господу. Ты же люби и прощай, сострадай и прощай. Они, все те, кто окажется виновен пред твоим Иисусом, очень нуждаются в помощи, чтобы получить прощение!»

«Для них нет прощения».

«О, как ты строг к своим собратьям, Симон! Да, даже для них есть прощение, если они одумаются. Горе, если бы все Мои обидчики не имели возможности быть прощены! 5Ну, вставай, Симон. Наверняка беспокойство твоих товарищей усилилось, когда они увидели, что теперь и Меня тоже нет в овчарне. Но прежде, чем идти к ним, давай помолимся, даже ценой того, что заставим их переживать еще какое-то время. Помолимся вместе. Ничем другим не вернуть себе спокойствия, духовной крепости, любви и сострадания… в том числе к самим себе. Молитва прогоняет наваждения Сатаны, давая нам почувствовать близость Бога. А рядом с Богом можно противостоять всему и всё выдержать с правдой и достоинством. Помолимся так, Я и ты вместе, здесь, с этой горы, с которой открывается немалая часть нашего Отечества, подобно как Моисею с Нево открылся вид на Обетованную Землю. Мы, более удачливые, чем он, понесем с этой Земли, что будет Христовой, Слово и Спасение. Сначала Я, а потом ты. Смотри! В последних лучах света еще видны Иудейские горы. Но за ними – равнина, море, потом иные земли, весь мир… Они, он – ждут тебя, Петр. Ждут тебя, чтобы узнать о том, что существует истинный Бог. Бог, который даст истинный свет тем душам, что бродят во мраке язычества и идолослужения. Смотри, этот земной свет тускнеет. Как сумели бы путники не потерять ночью направления без света? Но вон Полярная звезда. Она уже восходит, чтобы направлять путников. Моя Религия будет такой звездой, указывающей духовным путникам дорогу к Небу. И ты будешь настолько неотделим от нее, что станешь единым светом со Мной и Моим Учением, о Мой Петр, о Моя благословенная Скала. Помолимся о том часе, когда люди будут спасаться Моим Именем. „Отец наш Небесный…“»

Он медленно произносит «Отче наш», держа Петра за руку и как будто представляя его Отцу, воздев руки так, что в Его правой руке находится левая рука апостола.

6«А теперь пойдем вниз. И оставим здесь бесплодные печали и бесплодные сокрушения о завтрашнем дне. Вместе с ежедневным хлебом Отец дарует нам завтра, на всякий завтрашний день, и Свою помощь. Ты убедился в этом, Симон?»

«Да, Учитель, я верю в это», – твердо говорит Петр, чье лицо выражает уже не отчаяние, но серьезность, как это было всё время в последние месяцы, серьезность, которая сильно отличает его от того грубоватого насмешливого рыбака, каким он был первые два года.

Они спускаются, впереди Иисус, за Ним Петр со своей вязанкой, и почти у первого же деревенского дома натыкаются на возбужденных апостолов.

«Да куда ты запропастился?» – кричат они Петру.

«Мы уже давно тут, но оба задержались, чтобы побеседовать и поглядеть на Герасу…» – отвечает за него Иисус.

Они сворачивают направо, к развалинам полуразрушенной овчарни. За дощатым забором, половина которого повалилась, а другая покрыта плесенью и шатается, стоит навес из грубых стен, кое-как перекрытый, кое-как защищенный с трех сторон стенами, а с четвертой досками. Внутри – ничего, кроме небольшого количества сена на полу и простенького очага в углу. Думаю, что в селении их не приняли, и они укрылись тут…