23 сентября 1944.

¹Иисус говорит:

«Пока скажу тебе, что, если вы займетесь упорядочением, то эпизод, [показанный] в среду (20.09)^[1], вам следует поместить за год до Моей смерти, так как он имел место во время жатвы в год Моего 32-летия. Необходимость дать утешение и наставление тебе, возлюбленная, а также другим, вынудила Меня следовать специальному порядку в даровании видений и относящихся к ним комментариев. Но в свое время Я укажу вам, как распределить эти эпизоды трёх лет Моей общественной жизни.
[1] Приведен в гл. 406. Эпизод настоящей главы следует за ним в ряду нескольких эпизодов, приведенных с целью обрисовать личность Иуды Искариота, но не непосредственно хронологически. Об Иуде говорится, например, в: 70.8; 81.7; 85.5; 101.2–3; 113.4; 121.4; 122.3; 139.2; 214.6; 216.4; 262.7; 296.4; 313.3; 365.16; 565.16.

Порядок Евангелий хороший, но не совершенный с точки зрения хронологии. Внимательный наблюдатель это заметит. Тот, кто мог бы привести точный порядок событий, так как находился со Мной с начала благовестия и до Моего вознесения, этого не сделал, поскольку Иоанн, истинный сын Света, был занят и озабочен тем, чтобы этот Свет просиял сквозь одеяние Плоти перед лицом еретиков, которые оспаривали ту истину, что Божество было заключено в человеческую плоть. Несравненное Евангелие Иоанна достигло своей духовной цели, но хронология Моей общественной жизни от этого ничего не приобрела. Остальные три евангелиста демонстрируют между собой схожесть в отношении событий, но различаются относительно их хронологии, поскольку лишь один из троих был свидетелем почти всей Моей общественной жизни: Матфей, – да и описал он ее только пятнадцать лет спустя, тогда как остальные описывали ее еще позже, причем услышав о ней из рассказов Моей Матери, Петра и других апостолов и учеников.

Я хочу дать вам руководство, чтобы воссоединить события того трёхлетия год за годом. А теперь смотри и записывай. Настоящий эпизод идет вслед за тем, что был в среду 20.09».

²Я вижу Иисуса, который неспеша прохаживается взад и вперед по сельской тропинке, освещенной луной. Луна полная и сияет своим улыбающимся лицом в совершенно ясном небе. По ее положению на небе – а она начинает заходить – я заключаю, что уже за полночь.

Иисус во время хождения, несомненно, размышляет и молит­ся, хотя слов я не слышу. Однако не упускает из вида и того, что вокруг. Один раз Он останавливается, чтобы с улыбкой послушать громкое пение влюбленного соловья, который исполняет мелодию, полную переливов, трелей и выверенных сольных нот, до того сильных и долгих, что кажется невозможным, чтобы они вылетали из этого маленького существа, целиком состоящего из перьев. Чтобы не тревожить его даже шелестом Своих сандалий о мелкие камушки тропинки и одежды о траву, Иисус останавливается, скрестив руки и обратив вверх улыбающееся лицо. Он даже прикрывает веки, чтобы лучше сосредоточиться на слышании, и когда соловей завершает мелодию, поднимаясь всё выше и выше по ступеням терций (не знаю, правильно ли я помню), и заканчивает на высочайшей ноте, которую тянет столько, сколько позволяет дыхание, Он выражает одобрение и беззвучно аплодирует, два или три раза наклоняя голову с довольной улыбкой.

Теперь Он, наоборот, наклоняется над кустом цветущей жимолости, источающим яркий аромат тысячами и тысячами своих белых чашечек, напоминающих разинутые змеиные рты, в которых дрожат язычки желтоватых пестиков и сверкает золотая отметина на внутреннем лепестке. В лунном свете цветы смотрятся еще более белыми, почти серебряными. Иисус восхищается ими, вдыхает их аромат и поглаживает ладонью.

Он возвращается назад. Место это, должно быть, немного приподнятое, поскольку в свете луны на юге виднеется нечто блестящее, словно залитое лунным светом стекло – конечно же, кусочек озера, ведь это не река и не море, так как видно, что со стороны, противоположной той, где Иисус, оно ограничено холмами. Иисус глядит на это сияние спокойной воды в тишине летней ночи. Потом совершает пол-оборота с юга на запад и смотрит на селение, белеющее на расстоянии не больше двух километров, скорее, меньше. Красивое большое селение. Он останавливается, чтобы поглядеть на него, и качает головой в ответ на какую-то сильно угнетающую Его мысль.

Затем снова принимается неспешно ходить и молиться. В конце концов Он садится на большой камень возле высоченного дерева и принимает Свою обычную позу: локти на коленях, предплечья наружу, ладони молитвенно соединены.

³В таком положении Он остается некоторое время и остался бы еще, если бы из зарослей на Него не вышел человек, какая-то тень, и не позвал: «Учитель?»

Иисус оборачивается, поскольку этот вышедший подходит к Иисусу сзади, и говорит: «Иуда? Чего тебе?»

«Где Ты, Учитель?»

«Возле орешника. Иди сюда. – Иисус встает и становится на освещенную луной тропинку, чтобы Иуда мог Его видеть. – Ты пришел, Иуда, чтобы составить небольшую компанию своему Учителю? – Теперь они рядом, и Иисус дружелюбно кладет руку на плечо ученику. – Или во Мне есть надобность в Хоразине?»

«Нет, Учитель. Никакой надобности. Мне захотелось к Тебе прийти».

«Тогда иди сюда. На этом камне есть место для нас обоих».

Они садятся вплотную. Молчание. Иуда не заговаривает: глядит на Иисуса, испытывая внутреннее борение. Иисус старается ему помочь. Смотрит на него ласково, но проницательно.

«Какая прекрасная ночь, Иуда! Погляди, как всё чисто! Я думаю, что и самая первая ночь, сиявшая на Земле и во сне Адама в земном Раю, не была более чистой. Почувствуй, как пахнут эти цветы. Понюхай их, но не срывай. Они такие красивые и чистые! Я тоже не стал этого делать, потому что сорвать их – это осквернить их. Применять насилие всегда плохо. К растению так же, как и к животному. К животному так же, как к человеку. Зачем отнимать жизнь? Жизнь так прекрасна, когда правильно прожита!.. А эти цветы проживают ее правильно, потому что они источают аромат, радуют своим внешним видом и запахами, дают мёд пчелам и бабочкам и делятся с ними золотом своих пестиков, чтобы те уносили капельки топазов на жемчугах своих крылышек, а еще они служат постелью в их гнездах… Если бы ты оказался тут чуть раньше, ты услышал бы соловья: как звонко он воспевал свою радость жить и хвалить Господа! Милые птички! Какой они пример людям! Довольствуются малым, и лишь тем, что законно и свято. Каким-то зернышком и червячком, поскольку Отец Создатель дает им это; а если нет, они не испытывают раздражения или возмущения, а заглушают свой телесный голод сердечным воодушевлением, побуждающим их воспевать хвалы Господу и радость надежды. Они счастливы уставать оттого, что летали с рассвета до вечера, строя себе гнездо: теплое, мягкое, безопасное, – и не из себялюбия, а из любви к потомству. И поют от радости честной любви друг ко другу. Соловей – к своей спутнице, и оба они – к своим детям. Животные всё время счастливы, потому что в их сердцах нет угрызений совести и упреков. Это мы делаем их несчастными, ибо человек зол, дерзок, властолюбив и жесток. И ему недостаточно быть таковым с себе подобными. Его злоба изливается на меньших. И чем сильнее внутри него угрызения совести, чем сильнее его мучит совесть, тем больше он ожесточается на других. Например, Я уверен, что тот наездник, что сегодня до крови пришпоривал свою лошадь, такую потную и усталую, и хлестал ее так, что у нее появлялись рубцы на шее и на боках, и даже на ее таких нежных ноздрях и темных веках, которые страдальчески опускались на глаза, такие смиренные и ласковые, – уверен, что душа у него была неспокойна. Он либо собирался совершить что-то безнравственное, либо уже совершил». Иисус умолкает и задумывается.

⁴Иуда молчит. Он тоже размышляет. Затем говорит: «Как хорошо Тебя слушать, Учитель, когда Ты так говоришь! В глазах, в уме, в сердце всё проясняется… и всё опять становится легким. Даже сказать: „Хочу быть добрым!” Даже сказать Тебе… сказать Тебе… сказать: „Учитель, и моя душа тоже неспокойна! Не питай ко мне отвращения, Учитель, Ты, любящий тех, кто чист!”»

«О, Мой Иуда! Я – и отвращение? Друг, чадо, что же тебя беспокоит?»

«Держи меня рядом с Собой, Учитель. Крепко держи… Я поклялся быть хорошим после того, как Ты так ласково со мной поговорил. Поклялся снова стать Иудой тех первых дней, когда я последовал за Тобой и когда я любил Тебя, как супруг любит свою супругу, и только Тобой и восхищался, находя в Тебе всякую отраду. Вот как я Тебя любил, Иисус…»

«Знаю… и поэтому Я тебя полюбил… Но Я всё еще люблю тебя, Мой бедный раненый друг…»

«Откуда Ты знаешь, что я ранен? И знаешь чем?..»

Молчание. Иисус смотрит на Иуду так ласково… Кажется, будто слезы делают Его глаза крупнее и нежнее, смягчая их сияние. Взгляд невинного беззащитного младенца, который всецело отдает себя любви.

Иуда опускается к Его ногам, утыкаясь лицом в Его колени и обхватывая их руками, и стонет: «Держи меня рядом с Собой, Учитель… держи меня… Моя плоть вопит, как демон… и если я уступлю, то произойдет всякое зло… Я понимаю, что Ты всё знаешь и что, тем не менее, ждешь, чтобы я сам сказал… Но это трудно, Учитель, сказать: „Я согрешил”».

«Знаю, друг. Потому-то следовало бы вести себя правильно. Чтобы потом не приходилось унижаться и говорить: „Я согрешил“. Но тем не менее, Иуда, даже в этом великое врачевание. Необходимость прикладывать усилие, признаваясь в своей провинности, удерживает от нее самой; а если она допущена, то боль самообвинения уже есть искупительное раскаяние. Если, опять же, человек будет страдать не только от собственной гордости и боязни наказания, но потому, что, греша, он причинил скорбь, тогда, это Я тебе говорю, его вина изглаживается. Это любовь, которая спасает».

«Я Тебя люблю, Учитель. Но я так слаб… О! Ты не можешь меня любить! Ты чист и любишь чистых… Ты не можешь меня любить, потому что я… я… ⁵О! Иисус, избавь меня от чувственной похоти! Знаешь, какой это бес?»

«Знаю. Я не поддавался ей, но знаю, каковы ее позывы».

«Видишь? Видишь? Тебе она так отвратительна, что при одном ее упоминании Твое лицо искажается. О, Ты не сможешь меня простить!»

«Иуда. Разве ты не помнишь Марию? А Матфея? А мытаря, ставшего прокаженным? А ту женщину, римскую блудницу, которой Я предрек участь на Небе, ибо после Моего прощения у нее будут силы жить свято?»

«Учитель… Учитель… Учитель… О, как плохо у меня на сердце!.. В этот вечер я сбежал… сбежал из Хоразина… потому что, если бы остался… я бы погиб. Понимаешь… это как будто кто-нибудь пьет и заболевает… Врач отбирает у него вино и всякое хмельное питьё, и тот исцеляется и чувствует себя здоровым до тех пор, пока вновь не почувствует того вкуса… Но если он уступит, только один раз, и снова ощутит этот вкус… к нему приходит жажда… жажда этого питья… и он уже не сопротивляется… и пьет и пьет… и снова делается больным… больным навсегда… безумным… одержимым… одержимым этим своим бесом… этим своим бесом… О! Иисус, Иисус, Иисус!.. Не говори об этом остальным… Не говори… Я всех стыжусь …»

«Но не Меня».

Иуда понимает неправильно. «Это правда! Прости! Я должен был бы больше стыдиться Тебя, чем кого-либо другого, потому что Ты безупречный…»

«Нет, сын. Я не это имел в виду. Пусть тебе не будут завесой твоя боль, твоя тревога и твое уныние. Я сказал, что ты можешь стыдиться всех, но не Меня. Сын не испытывает боязни и стыда перед добрым отцом, а больной – перед опытным врачом. И тому, и другому надо исповедоваться без опаски, потому что один любит и прощает, а другой понимает и лечит. Я тебя люблю и понимаю. Поэтому прощаю тебя и исцеляю. Но скажи Мне, Иуда. Что именно предало тебя в руки твоего беса? Я? Твои братья? Порочные женщины? Нет. Твоя воля. Сейчас Я тебя прощаю и исцеляю… Какую радость ты Мне доставил, Мой Иуда! Я и так уже испытывал радость от этой ясной, благоуханной, обрадованной пением ночи, и хвалил за нее Господа. Но теперь та радость, какую ты Мне доставляешь, превосходит этот блеск луны, эти запахи, этот покой и это пение. Слышишь? Наш соловей словно присоединяется ко Мне, говоря, что он счастлив по причине твоей благой воли: он, маленький певчий, такой преисполненный благой волей делать то, ради чего он был сотворен. Также и этот первый утренний ветер, что проносится по цветам и будит их, заставляя соскальзывать во впадину чашечки брильянт росы, чтобы его вскоре отыскали бабочка и солнечный луч – и одна ею освежится, а другой превратит в крохотное зеркальце для своего яркого сияния. Смотри: луна заходит. А рассвет заявляет о себе этим отдаленным пением петуха. Ночные тени и ночные призраки рассеиваются. Видишь, как быстро и приятно прошло то время, которое, не приди ты ко Мне, прошло бы под знаком отвращения и угрызений совести? Всегда приходи, когда боишься себя. Собственное я!!! Великий друг, великий искуситель, великий враг и великий судья, Иуда! Будучи искренним и верным другом, если ты был хорошим, оно умеет быть неискренним другом, если ты не хорош, а после того, как побывало твоим сообщником, оно восстанет в качестве беспощадного судьи и будет мучить тебя своими упреками… А упрекая, оно бывает жестоко… Не Я! ⁶Ладно, пойдем. Ночь прошла…»

«Учитель, я не дал Тебе отдохнуть… а Тебе сегодня предстоит много говорить…»

«Я отдохнул от той радости, которую ты Мне доставил. У Меня нет лучшего отдыха, чем сказать: „Сегодня Я спас кого-то, кто погибал”. Идем, идем… Спустимся в Хоразин! О, если бы этот город сумел последовать твоему примеру, Иуда!»

«Учитель… а что Ты скажешь моим товарищам?»

«Ничего, если не спросят… Если спросят, скажу, что мы говорили о Божьем милосердии… Это правдивая тема и настолько безграничная, что самой долгой жизни не хватит, чтобы ее развернуть. Идем…»

И они спускаются вниз: высокие, по-разному красивые, но одинаково молодые, Один рядом с другим, – и исчезают за деревьями…

⁷Иисус говорит:

«Это факт проявления милосердия, подобный тем, что были с Магдалиной^[2]. Но если вы будете составлять книгу, вам лучше расположить события в порядке хронологии, а не по содержанию, ограничившись указанием в начале или в конце каждого эпизода, к какому типу содержания он относится.
[2] Которые рассмотрены в сноске к 174.11 (Т. 3, с. 145, сноска b).

Для чего Я описываю личность Иуды? Многие зададут себе этот вопрос. Отвечу.

Фигура Иуды за столетия была слишком сильно искажена. А в последнее время просто до неузнаваемости. В некоторых школах его чуть ли не возвеличили как второго и необходимого творца Искупления.

К тому же, многие думают, что он поддался какому-то внезапному жестокому нападению Искусителя. Нет. Любое падение имеет предпосылки в прошлом. Чем серьезнее это падение, тем дольше оно подготавливается. Предшествующие события объясняют настоящее. Внезапно не бросаются вниз и не возносятся. Ни в добре, ни во зле. Падениям содействуют долгие проявления коварства, подъёмам – кропотливые проявления святости. И несчастная трагедия Иуды способна преподать вам множество уроков для вашего спасения и ознакомления с тем, каким образом Бог и Его милосердие спасают и прощают тех, кто падает в Бездну. До того сатанинского безумия, в котором, как ты видела, бился Иуда после своего Преступления, нельзя дойти, если не быть всецело испорченным веяниями Преисподней и не вдыхать их годами с наслаждением. Если кто-то даже совершает преступление, но бывает втянут в него неким внезапным помрачающим разум происшествием, то он страдает, но способен на искупление, так как некоторые части его сердца еще невредимы от инфернальной отравы.

Этот мир отрицает Сатану, потому что в нем самом его так много, что он его уже не замечает, он воспринял его в себя и стал частью его я; а Я показываю этому миру, что Сатана существует. Вечный и неизменный в своих методах, которые он использует, чтобы превратить вас в своих жертв.

Пока достаточно. А ты оставайся с Моим миром».