15 августа 1946.

¹Апостолы разговаривают между собой (как они часто делают во время переходов, возможно, с целью отвлечься и этим смягчить однообразие непрерывной ходьбы), вкратце излагая и комментируя последние события, то и дело расспрашивая Учителя, который обычно говорит мало: только чтобы не показаться невежливым, приберегая этот утомительный труд исключительно для тех случаев, когда надо дать наставление народу или Своим апостолам, исправить неверные представления и утешить несчастных.

Иисус был «словом», но, конечно же, не был «говоруном»! Он терпелив и деликатен, как никто другой, никогда не покажет, что утомлен оттого, что приходится повторять какую-то мысль один, два, десять, сто раз, дабы она проникла в головы, покрытые броней фарисейских и раввинистических предписаний, не беспокоится о Своей усталости, которая подчас такова, что, несомненно, переходит в страдание, – лишь бы избавить от страданий, моральных и телесных, какое-нибудь чадо. Но очевидно, что Он предпочитает хранить молчание, уединиться в созерцательном безмолвии, которое может длиться многие часы, если только кто-нибудь Его не выведет из него своим вопросом. Обычно Он всё время слегка впереди Своих апостолов и идет с немного опущенной головой, которую время от времени поднимает, чтобы посмотреть на небо, на природу, на людей, на животных. Я сказала: чтобы посмотреть. Но это неправильно. Нужно сказать: чтобы выказать любовь. Потому что из этих глаз изливается улыбка, Божья улыбка, ласкающая мир и его создания, улыбка-любовь. Ведь не что иное как любовь сияет, распространяется, благословляет и освящает блеск Его взора, всегда пристального, но становящегося особенно пристальным, когда он исходит из состояния сосредоточенности…

²Что такое эта Его сосредоточенность? Я думаю – и уверена, что не ошибаюсь, поскольку достаточно увидеть выражение Его лица, чтобы понять, чтό это такое, – я думаю, что это гораздо больше, чем то, что мы называем экстазом, когда человеческое существо уже пребывает на Небе. Это «осязаемое единение Бога с Богом». Божественность, непрестанно пребывающая и присущая Христу, который был Богом, как и Отец. На Земле так же, как на Небе, Отец пребывает в Сыне, и Сын пребывает в Отце. Они любят друг друга и в Своей любви порождают Третье Лицо. Всемогущество Отца есть рождение Сына, а сам процесс рождения и становления рождаемого бытия творит Огонь, иными словами, Дух Божьего Духа. Всемогущество устремляется к рожденной Им Премудрости, а Та устремляется к Всемогуществу в радости быть Одним для Другого и узнавать Друг в Друге то, чем Они являются. А поскольку всякое благое взаимное узнавание порождает любовь – даже наше несовершенное узнавание, – вот и возникает Святой Дух… Вот Тот, кого, если было бы мыслимо внести какое-то совершенство в Божественные совершенства, можно было бы назвать Совершенством Совершенства. Святой Дух! Который лишь одной мыслью о Себе наполняет светом, радостью и покоем…

В этих восхищениях Христа, когда необъятная тайна Божьего Единства и Троичности обновлялась в Святейшем Сердце Иисуса, какое полноценное, совершенное, пламенеющее, освящающее, радостное и умиротворяющее произведение любви должно было рождаться и изливаться, словно жар из пылающей печи, словно ладан из раскаленного кадила, чтобы Божьим поцелуем прикасаться к вещам, сотворенным Отцом, созданным посредством Сына-Слова, созданным благодаря любви, благодаря одной лишь Любви, ведь все Божьи деяния есть Любовь? И именно таков взгляд Богочеловека, когда Он как Человек и как Бог поднимает Свои глаза, созерцавшие внутри Себя Отца, самого Себя и Их Любовь, чтобы взглянуть на Мироздание и как Человек восхититься творческим могуществом Бога, а как Бог – порадоваться тому, что Он сможет спасти людей, этих царственных представителей творения.

³О! невозможно, и никто не сумеет: ни поэт, ни артист, ни художник – донести до широких масс этот взгляд Иисуса, когда Он возвращается из объятий, из ощутимого единения с Божеством, всё время соединенным с Его Человечеством ипостасно, но не всегда настолько глубоко ощущаемым Им как Человеком, который был Искупителем и потому ко множеству Своих скорбей и уничижений должен был прибавить и это, величайшее, уничижение не иметь больше возможности всегда пребывать в Отце, в великом кружении Их Любви, быть таким, каким Он был на Небе: всемогущим… свободным… радостным. Великолепна мощь Его взгляда во время чудес, исключительно приятно выражение Его взгляда как человека, крайне печален в нем проблеск скорби в горькие часы… Но это всё еще человеческие взоры, хотя и совершенные по выразительности. Этот же – это взгляд Бога, который созерцает и любит Себя в Троичном Единстве, он уже ни с чем не сравним, для него нет определения…

И душа падает перед Ним ниц в поклонении, сделавшись «ничем» в познании Бога, сделавшись блаженной от созерцания Его беспредельной любви. Потоки упоения вливаются в мою душу… Я блаженна! Всякая скорбь, всякое воспоминание исчезают в волнах любви Бога Иисуса… и эти волны поднимают меня к Небу, к Небу, к Тебе!..

⁴Спасибо, моя обожаемая Любовь!.. Спасибо!.. Теперь я снова служу Тебе… Твое создание снова стало женщиной, стало «Твоим глашатаем», побыв на мгновение «серафимом». Оно опять женщина, опять страдалица: возможно, какая-то новая мука уже у нее за спиной… Но в моей душе сияет подаренный Тобой свет, наполняющий блаженством свет от созерцания Тебя; и ни потоки слёз, ни жестокие мучения не смогут его погасить. Спасибо, мой Благословенный! Ты один меня любишь!

Я понимаю Павла, как никогда до сих пор! «Кто может отлучить нас от Христовой любви?.. Мы победители всего этого силой Того, кто возлюбил нас… Я уверен, что ни смерть, ни эта жизнь, ни ангелы, ни силы, ни настоящее, ни будущее, ни власть, ни высота, ни глубина, ничто сотворенное не сможет отлучить нас от любви Божьей, которая в Иисусе Христе, Господе нашем»^[1]. Это победный торжественный гимн, что уже несется из рядов победителей, любящих и спасенных любовью, ибо вот что такое святость: спасение, обретенное потому, что были возлюблены и любили друг друга. Он уже несется! И дух, еще здесь, будучи узником на этой Земле, слышит его и воспевает свою радость, свою веру, свою уверенность… И свет: появляется еще больше света – и ясные слова апостола становятся еще и еще яснее… «Любовь Божья, которая в Иисусе Христе, Господе нашем».

[1] Рим. 8:35–39.

Вот теперь я понимаю слова Азарии, сказанные этой зимой: «Иисус – это совокупность любви Трёх»^[2]. Точно! Вся Их Любовь присутствует в Нем. Мы можем найти эту Божью Любовь, мы – люди, не дожидаясь возвращения к Богу, не дожидаясь Неба, но любя Иисуса. Точно! Кто верит, у того внутри откроются родники живой воды, родники света, родники любви, потому что кто верит, тот идет к Иисусу, кто верит, тот верит, что Иисус присутствует в Евхаристии Своими Телом, Кровью, Любовью, Божеством, как это было на Земле и как это на Небе, Своим Сердцем, Своим Сердцем! А в Сердце Иисуса – Божья любовь. И когда человек принимает Пресвятое Тело Иисуса, он принимает в себя Сердце Иисуса. Поэтому в нем пребывает не только Иисус, но и Любовь Божья, то есть и Бог Отец, и Святой Дух, ведь Любовь Божья – это Пресвятая Троица, которая есть одно: Их Любовь. Любовь, которая разделяется на три пламени, чтобы сделать нас втройне счастливыми. Счастливыми, что у нас есть Отец, есть Брат, есть Друг. Счастливыми, что у нас есть Тот, кто промышляет, кто наставляет, кто любит. Счастливыми, что у нас есть Бог!
[2] Эти слова Азарии, ее ангела, записаны в «Тетрадях» 20 янв. 1946 г.

⁵О, я изнемогаю!.. Господи, Твой дар слишком велик! Кто мне достанет его с Небес? Ты ли это, Блаженнейшая Мать, созерцаемая в Твоем сиянии превознесенной Царицы Небесной? Ты ли, возлюбленный Христом, милый мой друг Иоанн из Вифсаиды? Ты ли, достолюбезный Патриарх, покровитель гонимых, скорый податель утешения, досточтимый Иосиф? Или это ты, моя великая сестричка Тереза Младенца Иисуса, доставишь мне то, чего я прошу вот уже двадцать один год:^[3] чтобы волны этой Любви хлынули в мою душу? О, если это ты, соверши это дело! Сделай так, чтобы я умерла не в минуту одного из таких приступов любви. Я ведь тоже маленькая душа – и не желаю вещей необычайных. Но умерла бы после одного из таких приступов любви, когда снова стала бы «маленькой, малюсенькой душой», сделавшись еще незаметнее от осознания того, чтó такое эта Беспредельная Любовь, после одного из таких приступов, поскольку после мы бываем словно заново крещены любовью, и в нас не остается темных пятен. Любовь выжигает их… Или это ты, Азария, добрый друг, доставил мне этот час блаженства за все те слёзы, что ты собрал с моих ресниц и отнес на Небо? Если это ты, то будь за это благословен!
[3] В 1925 г. МВ прочла «Историю одной души», автобиографию св. Терезы из Лизьё, оказавшую на нее огромное воздействие.

Однако и у тебя, и у Терезы, и у Иосифа, и у Иоанна, и у Пресвятой Марии я не прошу того, чтобы этот восторг вернулся ко мне снова, наполнив меня ликованием и огнем. Но прошу, умоляю вас, чтобы он посетил другие сердца, и особенно те, что вам известны, те сердца, что мучают мое сердце и доставляют неприятности Богу, не умея Его чувствовать и не умея Ему повиноваться. Если такие сердца улучат лишь одно мгновение из этих приступов любви, они обратятся к этой, к настоящей Любви. Они полюбят. Всем своим существом. И, главное, своим умом, перед которым упадут стены рационализма и человеческой учености, что отрицают и затрудняют простую и добрую веру, и ставят преграды Божьей силе. И своим сердцем, где, как воск в огне, расплавится скорлупа себялюбия, зависти и ненависти…

Сделайте это, мои драгоценные. Я соглашусь никогда больше не пригубить из этой отрадной чаши любви, соглашусь всё время, до самого своего возвращения к Богу пить горькую чашу всевозможных отречений, но лишь бы они вернулись на светлую стезю, лишь бы они освятили всякое свое деяние, чтобы удостоиться взгляда Бога Иисуса, такого, какой был мне на радость дарован сегодня. Удостоиться его здесь, и навеки обладать им на Небе, на что и я тоже уповаю, надеясь на моего Господа…

В 12 часов того же дня.

⁶Перечитываю. Думаю о богословах, которые будут читать эти страницы. Возможно, они найдут какие-то ошибки в моем описании этого экстатического опыта, этой сосредоточенности Иисуса. Пусть они не забывают, что я жалкая невежда, что я не знаю богословия и богословских терминов и что я пытаюсь рассказать о том, что вижу, так, как могу, и теми словами, какие в силах составить мой бедный ум…

16 августа 1946.

⁷Я говорю Иисусу: «Господь, вчера Ты меня потряс, и в Тебе потерялось всё. Твое видение…»

Он улыбается с нежной божественной радостью и, лаская меня, отвечает: «Ты воспевала вместо того, чтобы рассказывать^[4]. Ты пела. Вчера весь Рай воспевал славу Моей Матери^[5], а ты пела вместе с Раем, и в какой-то момент Рай слушал твое „соло”. Знаешь, когда? Когда ты попросила не о том, чтобы порадоваться, а о том, чтобы „их” наполнила любовь и они были бы спасены. Любящее Небо слушало тебя, ведь отрекаться от блаженства ради того, чтобы другие обрели Жизнь, дано только тем, кто уже на Земле является гражданином Небес. Святые благодаря твоей песни вспомнили время, когда сами были на Земле певцами. Ангелы слушали, взирая на твоего Азарию с братским одобрением. Мария улыбалась, преподнося твою песнь в дар Любви. А Любовь – о, Моя Мария! – Любовь поцеловала тебя… и до сих пор тебя целует. Ликуй: ты сумела постичь Любовь. Я пребываю в тебе, а во Мне пребывает Триединый Бог, как ты смогла понять. Беги же сегодня стезями неземной радости вместо того, чтобы идти дорогами Палестины навстречу скорби Иисуса… Мария, разве ты не счастлива, что находишься в тех же условиях, что и Я в последний Свой год? Это тоже дар, и это свет, помогающий Меня понять. Без собственного соразмерного опыта человеческое существо не могло бы понять то, чем были Мои длительные Страсти. Однако сегодня, как и вчера, беги стезями небесной радости. Бог с тобою. Пребывай в мире».
[4] Игра слов: hai cantato invece che raccontato.
[5] Был праздник Успения Божией Матери.

⁸И таким образом мимо прошли беседы апостолов о событии в Гискале, о чуде со слепым ребенком, о Птолемаиде, куда они направляются, о дороге с высеченными в скале ступенями – это, должно быть, та, что я видела^[6], когда они ходили в Александроскены, – о Гамалииле и т.д. Точнее, они остались, насколько я их услышала, в моем сердце.
[6] Что описано в 328.1.

Скажу только то, что хотела сказать. Что апостолы, которые в прежнее время, будучи духовно менее воспитанными, легко беспокоили Учителя, теперь, духовно развившись, уважают Его уединение и предпочитают разговаривать между собой в двух-трёх метрах позади. А приближаются к Нему лишь тогда, когда нуждаются в каких-то сведениях, в каком-то суждении, или же когда их любовь к Учителю становится непреодолимой.