15 мая 1946.

¹Не знаю, вечер ли это той самой субботы. Знаю, что вижу Иисуса и Марию, сидящих на каменной скамье возле дома, рядом с дверью в обеденное помещение, откуда исходит слабое свечение масляного светильника, стоящего около этой двери, пламя которого дрожит в воздухе то поднимаясь, то уменьшаясь, словно бы его блеск подчинялся чьему-то порывистому дыханию. Единственный свет в этой, пока безлунной, ночи. Малая толика света, что проникает в садик, освещая узкую полоску земли перед входом, и иссякает на первом же розовом кусте цветника. Но этой толики света достаточно, чтобы осветить очертания Двоих, вовлеченных в задушевную беседу этой ясной ночью, полной ароматов жасмина и других летних цветов.

Они разговаривают о Своих родственниках… о всё таком же упрямом Иосифе Алфееве, о не слишком смелом в исповедании своей веры Симоне, находящемся под влиянием самого старшего из братьев, который в своих убеждениях так же не терпит возражений и так же непоколебим, как был его отец. Великая печаль Марии, что хотела бы видеть всех Своих племянников учениками Ее Иисуса…

Иисус же утешает Ее и, оправдывая Своего двоюродного брата, подчеркивает его крепкую веру израильтянина: «Трудность, понимаешь? Настоящая трудность. Потому что все эти формулировки и предписания создают препятствие для принятия истинного представления о Мессии. ²Легче обратить язычника, лишь бы его душа была не совсем уж развращена. Язычник поразмышляет и увидит большую разницу между его Олимпом и Моим Царством. Но Израиль… Израиль в своей наиболее образованной части… с трудом идет за новым для себя представлением…»

«Но это ведь то же самое представление!»

«Да. Это всё то же Десятословие, всё те же пророчества. Но они были извращены человеком. Он взял и перенес их из сферы сверхъестественного, где они пребывали, на земной уровень, в мирскую среду, переделал их под свое человеческое естество и исказил… Мессия – духовный Царь великого Царства, которое называют Израилевым, потому что Мессия рождается от племени Израиля, но которое справедливее называть Христовым, поскольку Христос сосредоточивает лучшее в Израиле, нынешнем и прошлом, и возвышает его в Своем Богочеловеческом совершенстве, – этот Мессия не может для них быть человеком кротким, бедным, без притязаний на власть и богатство, находящимся в повиновении тем, кто властвует над нами как Божий бич, ведь в повиновении проявляется святость, когда это по­виновение не ущемляет нашего великого Закона. И поэтому можно сказать, что их вера противостоит Вере истинной. ³Таких вот упорствующих и убежденных в своей правоте – их очень много… в любом сословии… и даже среди Моих родственников и апостолов. Поверь, Мать, что в этом-то и состоит их неспособность поверить в Мои Страдания. Отсюда проистекают их ошибочные оценки… А также их упрямое нежелание расценивать язычников как идолопоклонников, глядя не на их человеческое, а на дух человека, тот дух, который имеет одну единственную первопричину, и для которого Бог желал бы одной единственной судьбы: Неба. Взгляни на Варфоломея… Это пример. Превосходный, мудрый человек, готовый на всё, чтобы почтить и утешить Меня… Но перед лицом – Я не говорю ни об Аглае, ни о Синтике, что уже просто цветок в сравнении с несчастной Аглаей, которую только покаяние вернет от грязи к цветению, – но даже перед лицом девочки, бедной девочки, чья судьба возбуждает всяческое сострадание и чья инстинктивная стыдливость вызывает восхищение, его отвращение к язычникам никуда не девается, и его не убеждает даже Мой пример. Ни Мои слова о том, что Я пришел ради всех».

«Ты прав. Более того, именно Варфоломей и Иуда из Кериота, двое самых образованных или, по крайней мере, образованный Варфоломей и Иуда из Кериота, которого, к какому сословию можно отнести, в точности не знаю, но который пропитан, насыщен атмосферой Храма, и есть самые неподатливые. Но… Варфоломей добрый, и его неподатливость еще простительна. Иуда… нет. Ты же слышал, чтó сказал Матфей, нарочно ходивший в Тивериаду… А Матфей – знаток жизни, особенно такой жизни… И справедливо замечание Иакова Зеведеева: „Да кто же дает Иуде столько денег?” Ведь такая жизнь стоит дорого… Бедная Мария Симонова!»

Иисус характерно разводит руками, что значит: «Такие вот дела…», и вздыхает. ⁴Затем говорит: «Ты слыхала? Наши римлянки в Тивериаде… Валерия ничего Мне не сообщала. Но Мне нужно знать, прежде чем пускаться в Свой путь. Я хочу, чтобы Ты некоторое время побыла со Мной в Капернауме, Мама… Потом Ты вернешься сюда, а Я отправлюсь к сиро-финикийским границам, а затем возвращусь повидать Тебя, перед тем как идти вниз к Иудее, к этой строптивой овце Израиля…»

«Сын, Я сама пойду завтра вечером… Возьму с собой Марию Алфееву. Аурея побудет у Симона Алфеева, поскольку оставать­ся тут с вами надолго, не вызывая порицаний, у нее не получится… Таков этот мир… А Я пойду… Первым делом до Каны, а затем выйду на рассвете, чтобы остановиться у матери Саломеи Симоновой. А потом опять выйду на закате, и мы еще засветло достигнем Тивериады. Пойду в дом Твоего ученика Иосифа, поскольку хочу лично сходить к Валерии, а если б Я пошла к Иоанне, тогда она сама захотела бы пойти… Нет. Я, Мать Спасителя, в ее глазах буду не то же, что ученица Спасителя… и она Мне не откажет. Не бойся, Сын Мой!»

«Я не боюсь. Но Меня огорчает Твое переутомление».

«О, чтобы спасти душу! Что такое эта мелочь в двадцать миль в хорошее время года?»

«Будет и душевное переутомление. Придется просить… возможно, терпеть унижение…»

«Пустяк, который пройдет. Но душа-то останется!»

«Ты будешь как ласточка, потерянная в этой развращенной Тивериаде… Возьми с собою Симона».

«Нет, Сын Мой. Только мы двое, две бедных женщины… Но две матери и две ученицы. То есть две огромные нравственные силы… Я быстро обернусь. Позволь Мне сходить… Только благослови Меня».

«Хорошо, Мама. Всем Своим Сыновним сердцем и всей Своей Божественной властью. Иди, и пусть Тебе сопутствуют ангелы».

«Спасибо, Иисус. ⁵Тогда идем в дом. Мне надо будет подняться на рассвете, чтобы всё приготовить для тех, кто уходит, и для тех, кто останется. Прочти Свою молитву, Сын…»

Иисус встает, как и Мария, и Они вместе произносят „Отче наш”. Потом заходят в дом, закрывают дверь… свет пропадает, и все человеческие голоса умолкают. Остается лишь легкий ветерок в листве да тихое журчание стекающего в ванночку ручейка.