16 мая 1946.

¹В то время как две усталые путницы продвигаются в наступающих сумерках, Тивериада уже находится в поле их зрения.

«Скоро станет темно… А мы всё еще посреди равнины… Две одиноких женщины… Да еще рядом с большим городом, что наполнен… ух, таким народом! Вельзевулы! Сплошные Вельзевулы…» – говорит Мария Алфеева, испуганно оглядываясь по сторонам.

«Не бойся, Мария. Вельзевул не причинит нам зла. Он причиняет зло только тем, кто принимает его в сердце…»

«Но эти язычники его приняли!..»

«В Тивериаде есть не только язычники. И даже среди язычников попадаются люди праведные».

«Каким это образом? У них же нет нашего Бога!..»

Мария не спорит, поскольку понимает, что это бесполезно. Ее добрая золовка – всего лишь одна из множества израильтян, верящих, что они единственные хранители добродетели, потому что они… израильтяне.

Молчание, слышен только шум шаркающих сандалий, в которые обуты их уставшие запыленные ступни.

«Лучше было пойти по обычной дороге… Она нам знакома… больше исхожена… А эта… среди огородов, пустынная… неизвестная… Я боюсь, вот и всё!»

«Да нет же, Мария. Погляди. Город вон там, в двух шагах. А здесь тихие участки Тивериадских земледельцев, а там, в двух шагах, берег. Хочешь, пойдем по берегу? Отыщем рыбаков… Надо только пересечь эти огороды».

«Нет, нет! Так мы опять удалимся от города! К тому же… Эти лодочники, чуть ли не все – греки, критяне, аравийцы, египтяне, римляне…» – она словно произносит названия соответствующих адских чинов. Пресвятая Мария под сенью Своего покрывала не в силах сдержать улыбку.

Они продолжают идти. Дорога становится аллеей и потому совсем уже тенистой… и совсем страшной для Марии Алфеевой, что идет всё медленнее и при каждом шаге взывает к Йеовé.

«Ну же, быстрее! Поторопись, если боишься!» – подстегивает ее Мария, на всякое ее призывание отвечая: «Маран Атá!»^[1] 

[1] По-арамейски: Господь наш, приди!

²Но Мария Алфеева и вовсе останавливается и спрашивает: «Ну зачем Ты решила сюда идти? Неужели, чтобы поговорить с Искариотом?»

«Нет, Мария. Или, по крайней мере, не совсем для этого. Я шла, чтобы поговорить с римлянкой Валерией…»

«Боже! Мы идем к ней в дом? Ах, не надо, Мария! Не делай этого! Туда я… Тебя уже не стану сопровождать! Ну что Ты там собираешься делать? У тех… у тех анафематствованных!..»^[2]

[2] Буквально: у тех анафем.

Ласковая улыбка Девы Марии превращается в серьезное выражение лица, и Она спрашивает: «А ты не помнишь, что надо спасать Аурею? Мой Сын положил начало ее освобождению, Я его завершу. Так-то ты практикуешь свою любовь к душам?»

«Но она не из Израиля…»

«Поистине ты еще не поняла ни слова Благой Вести! Ты весьма несовершенная ученица… Не трудишься для своего Учителя и доставляешь Мне столько огорчений».

Мария Алфеева опускает голову… Но ее полное предубеждений Израиля, зато доброе от природы сердце берет верх, и она с рыданиями обнимает Марию и говорит: «Прости меня! Прости меня! Не говори мне, что я Тебя огорчаю и что не служу моему Иисусу! Да, да! Я очень несовершенная, заслуживаю упрека… Но я больше так не буду… Я пойду, пойду!  Даже в Преисподнюю, если Ты пойдешь вырывать оттуда чью-нибудь душу, чтобы отдать ее Иисусу… Поцелуй меня, Мария, в знак того, что меня прощаешь…»

Мария целует ее, и они, воодушевленные любовью, быстро возобновляют свой путь…

³Вот они уже в Тивериаде, возле маленькой рыбацкой гавани. Ищут домик Иосифа, лодочника и ученика… Находят. Стучат…

«Мать моего Учителя! Заходи, Госпожа!^[3] И Бог да пребудет с Тобою и со мною, дающему Тебе приют. Заходи и ты, мать апостолов, и да пребудет с тобою мир».

[3] Donna, что скорей соответствует ц.-сл. Жено, чем нашему Женщина.

Они заходят, и поздороваться с ними прибегают жена и юная дочь лодочника в сопровождении ватаги младших детей.

Их скромная трапеза скоро закончена, и утомленная Мария Клеопова удаляется вместе с детьми. На высокой террасе, с которой видно озеро – больше слышен его прибой о берег, чем что-либо видно, так как луна еще не появилась – остаются Дева Мария, лодочник и его жена, которая старается составить хорошую компанию, но на самом деле дремлет, роняя голову на грудь.

«Устала!» – оправдывает ее Иосиф.

«Бедняжка! ⁴Домохозяйки к вечеру всегда уставшие».

«Да, они трудятся. Не то что вон те, которые весело предаются развлечениям! – презрительно произносит лодочник, показывая на освещенные лодки, отплывающие от берега с шумом и песнями. – Это они сейчас выходят! Их труды только начинаются! Когда порядочные люди спят. И они причиняют вред труженикам, так как отправляются на лучшие места, делая вид, что рыбачат, и прогоняют нас, чьи семьи кормятся от озера…»

«Кто они?»

«Римляне и им подобные. И к подобным относится Иродиада, ее похотливая дочь и еще некоторые еврейки… У нас ведь много Марий Магдалин… Я имею в виду еще не покаявшихся Марий…»

«Они несчастные…»

«Несчастные? Несчастные – мы, что не побьем их камнями, чтобы очистить Израиль от тех, кто развратился и навлекает на нас Божьи проклятия».

Тем временем отплывают новые лодки, и озеро становится красным от лодочных огней этих гуляк.

«Чувствуешь, какое зловоние от смолы? Первым делом они одурманивают себя дымом, остальному предаются на своих попойках. Они могут отправиться на горячие источники на другой берег… В тамошних термах… происходят адские вещи! Вернутся на заре, на рассвете, может, и позже… пьяные, лёжа друг на друге, как груда мешков, мужчины и женщины, и рабы потащат их на берег, по домам, чтобы те проспались от своей оргии… Сегодня вечером вышли прямо-таки все их нарядные лодки! Погляди! Погляди… Но я-то больше гневаюсь на тех иудеев, что к ним примешиваются, чем на них самих. Они… известное дело! Безудержные животные. Но мы-то!.. ⁵Госпожа, Ты знаешь, что здесь находится апостол Иуда?»

«Знаю».

«Он подает нехороший пример, понимаешь?»

«Почему? Общается с теми?..»

«Нет… но… дурная компания… и какая-то женщина. Сам я ее не видел… Никто из нас за этим его не заставал. Однако фарисеи, посмеиваясь над нами, говорили: „Ваш апостол сменил наставника. Теперь у него есть женщина, и он в прекрасной компании мытарей”».

«Не суди, Иосиф, о том, о чем только слышал. Ты знаешь, что фарисеи вас не любят и никогда не хвалят Учителя».

«Это правда… Но слух распространяется… и наносит вред…»

«Как появился, так и исчезнет. А ты не согрешай против брата. Где он остановился? Знаешь?»

«Да. У какого-то друга, думаю. У него есть лавка с винами и специями. Третья лавка с восточной стороны рынка, после родника…»

⁶«Все ли эти римские женщины одинаковы?»

«О, примерно!.. Они творят зло, даже если не показываются».

«Кто они – те, которые не показываются?»

«Те, что приходили к Лазарю на Пасху. Они более замкну­ты… я имею в виду, что они не всегда ходят на попойки. Но всё равно ходят туда достаточно часто, чтобы можно было утверждать, что они нечестивы».

«Ты так говоришь потому, что в этом уверен, или потому, что так заставляет тебя говорить твоя еврейская предвзятость? Проверь-ка себя начистоту…»

«Ну… в самом деле… не знаю… Я их больше не видел в лодках тех мерзавцев… Но они выходят ночью в лодке на озеро».

«Ты тоже туда выходишь».

«Конечно! Если хочу порыбачить!»

«Такая жара стоит! Только на озере ночью прохладно. Ты сам говорил, когда мы ужинали».

«Это правда».

«А тогда почему нельзя думать, что и они выходят на озеро по той же причине?»

Мужчина умолкает… Потом говорит: «Уже поздно. Судя по звездам, вторая стража. Я пойду, Госпожа. Ты не идешь?»

«Нет, останусь тут помолиться. Мне скоро выходить. Не удивляйся, если не обнаружишь Меня на рассвете».

«Ты вправе делать то, что пожелаешь. Анна! Давай, идем спать!» И он трясет жену, которая крепко спит. Они уходят.

⁷Мария остается одна… Встает на колени и молится, молится, молится… но не упускает из виду скользящие по воде лодки, лодки богачей, что плывут, залитые светом, все в цветах, с песнями и благовониями… Многие уходят и уходят к востоку, на расстоянии становясь маленькими, звуки их песен больше не слышны. Остается одна-единственная лодка: она блестит поодаль на водной глади, что освещена луной, заходящей напротив Тивериады, медленно скользя взад-вперед… Мария наблюдает за ней, пока не замечает, что нос лодки поворачивается к берегу.

Тогда Мария встает и говорит: «Господи, помоги Мне! Пусть будет так…», и затем легко спускается по лесенке и тихо входит в комнату через приоткрытую дверь… В белом лунном свечении можно различить кровать. Мария наклоняется над ней и зовет: «Мария! Мария! Проснись! Идем!»

Мария Алфеева пробуждается и, еще не очнувшись от сна, потирая глаза, спрашивает: «Уже пора идти? Как быстро наступил день!» Она до того сонная, что даже не понимает, что слабое свечение, проникающее через открытую дверь, это не свет зари, а свет луны.

Однако догадывается об этом, выйдя наружу, на маленький клочок возделанной земли, расположенный перед домом лодоч­ника. «Да ведь ночь!» – восклицает она.

«Да. Но мы пораньше управимся и пораньше уйдем из этого города… по крайней мере, я надеюсь. Идем! Сюда, вдоль берега. Живее! Пока лодка не причалила…»

«Лодка? Какая лодка?» – спрашивает Мария. Но поспешает за Девой Марией, которая быстро-быстро идет по пустынному берегу к небольшому пирсу, куда направляется лодка.

Запыхавшись, они на несколько мгновений ее опережают… Мария напрягает взгляд. Восклицает: «Хвала Богу! Это они. Теперь иди за Мной… поскольку нужно идти туда, куда пойдут они… Я не знаю, где они живут…»

«Но Мария… помилуй… Нас примут за публичных женщин!»

Пречистая качает головой и тихо произносит: «Главное ими не быть. Иди сюда!» – и увлекает ее в тень какого-то дома.

⁸Лодка причаливает и, пока она швартуется, вперед выдвигается ждавший там неподалеку паланкин. В него запрыгивают две женщины, а еще две остаются на земле и идут рядом с паланкином, который начинает двигаться в такт ритмичному шагу четверых нумидийцев, одетых в очень короткие туники без рукавов, едва прикрывающих их торсы…

Мария держится позади, несмотря на глухие протесты Марии Алфеевой: «Две женщины, одни!.. За вот этими! Они же полуголые… Бог ты мой!..»

Несколько метров пути – и паланкин останавливается. Выходит какая-то женщина, и провожатый стучится в ворота.

«Будь здрава, Лидия!»

«Будь здрава, Валерия! Приласкай за меня Фаустину. Завтра вечером снова почитаем в тишине, пока другие пируют…»

Ворота открываются, и Валерия вместе со своей рабыней (или вольноотпущенницей) собирается войти.

⁹Мария выходит вперед и говорит: «Госпожа! Одно слово!»

«Валерия глядит на двух женщин, закутанных в очень простые еврейские плащи, сильно надвинутые на лица, и думает, что это нищенки. Велит: «Барбара, подай милостыню!»

«Нет, госпожа. Я не прошу денег. Я Мать Иисуса из Назарета, а это Моя родственница. Я пришла от Его Имени обратиться к тебе с одной просьбой».

«Госпожа! Твоего Сына, наверное… преследуют…»

«Не более, чем обычно. Но Он хотел бы…»

«Входи, Госпожа. Негоже, чтобы Ты оставалась на улице, словно какая-то нищая».

«Это быстро, если выслушаешь Меня без свидетелей».

«Вы все, идите!» – велит Валерия рабыне (или вольноотпущеннице) и привратникам. «Мы одни. Чего хочет Учитель? Я не приходила сама, чтобы не навредить Ему в Его городе. А Он не пришел, наверное, чтобы не навредить мне в присутствии моего супруга?»

«Нет, по Моему совету. Моего Сына ненавидят, госпожа».

«Знаю».

«И Он находит утешение только в Своем служении».

«Знаю».

«Он не просит ни почестей, ни воинов, не стремится ни к царствам, ни к богатствам. Но предъявляет Свои требования на человеческие души».

«Знаю».

«Госпожа… Он должен был бы вернуть тебе ту девушку… Но, не возмущайся, если я это скажу: здесь она не сможет посвятить свою душу Иисусу. Ты лучше других… Но вокруг тебя слишком откровенная мирская грязь».

«Это правда. И что же?»

«Ты же мать… мой Сын испытывает отцовские чувства по отношению ко всякой душе. Ты бы потерпела, чтобы твоя девочка росла среди тех, кто может ее погубить?..»

«Нет. Я поняла… Ну что ж… Передай Своему Сыну следующее: „В память о Фаустине, спасенной телесно, Валерия оставляет Тебе Аурею, чтобы Ты спасал ее духовно…“ Это правда! Мы слишком развращены… чтобы внушать доверие святому… Госпожа, помолись за меня!» И она стремительно удаляется, прежде чем Мария успевает ее поблагодарить. Удаляется, я бы сказала, в слезах…

Мария Алфеева в ступоре.

«Пойдем, Мария… Ночью отправимся и завтра вечером будем в Назарете…»

«Пойдем… Она уступила ее, как… как какую-нибудь вещь…»

«Для них она вещь. Для нас это душа. Иди сюда. Погляди… Там, с краю, небо уже светлеет. В этом месяце, можно сказать, не бывает ночи…»

¹⁰Вместо того, чтобы идти вдоль побережья, они идут по открывающейся перед ними улице, которая уже не в полумраке. По улице, тянущейся позади ряда скромных домиков… Когда они проходят ее половину, из-за угла выскакивает Иуда, заметно выпивший. Иуда, возвращающийся с невесть какого застолья, растрепанный, в скомканной одежде, с помятым лицом.

«Иуда! Ты? В таком виде?»

У Иуды нет времени притворяться, будто он Ее не узнал, а скрыться он не может… От неожиданности он трезвеет и застывает на месте, никак не реагируя.

Мария подходит к нему, преодолевая отвращение, которое в Ней вызывает внешность этого апостола, и говорит: «Иуда, несчастное дитя, что ты делаешь? Не думаешь о Боге? О своей душе? О своей матери? Что ты делаешь, Иуда? Почему ты хочешь быть грешником? Посмотри на Меня, Иуда! У тебя нет права убивать свою душу…» – и Она прикасается к нему, пытаясь взять его за руку.

«Оставь меня. Я мужчина, в конце концов. И… и я волен делать то, что делают все. Скажи Ему, раз Он послал Тебя за мной шпионить, что я еще не совсем дух, и я молод!»

«Ты не волен себя губить, Иуда! Пожалей самого себя… Живя так, ты никогда не станешь блаженным духом… Иуда… Он не посылал Меня за тобой шпионить. Он молится о тебе. Только это, и Я вместе с Ним. Во имя твоей матери…»

«Оставь меня, – грубо говорит Иуда. А затем, может быть, почувствовав, что нагрубил, поправляется: – Я не заслуживаю Твоего сострадания… Прощай…» – и удирает…

«Каков бес!.. Расскажу об этом Иисусу, – восклицает Мария Алфеева. – Прав мой Иуда».

«Ты никому ничего не расскажешь. Помолишься за него – это да…»

«Ты плачешь? Плачешь из-за него? О!..»

«Плачу… Я была счастлива, что спасла Аурею… Теперь плачу, оттого что Иуда грешник. Но Иисусу, и так уже опечаленному, мы принесем только хорошую новость. И покаянными трудами и молитвой отберем этого грешника у Сатаны. Как будто это наш сын, Мария! Как будто это наш сын… Ты тоже мать и понимаешь… Ради той несчастной матери, ради этой грешной души, ради нашего Иисуса…»

«Хорошо, помолюсь… Но не думаю, что он того заслуживает…»

«Мария! Не говори этого…»

«Не буду. Но… это так. Мы не пойдем к Иоанне?»

«Нет. Мы скоро туда придем, с Иисусом…»