24 июня 1946.

¹«Куда, Учитель?» – спрашивает закончивший маневрировать и завершивший приготовления к отплытию Петр, находясь вместе со своей лодкой во главе маленькой флотилии лодок, заполненных людьми, настроенными следовать за Учителем.

«В Магдалу. Я пообещал Марии, сестре Лазаря».

«Хорошо», – отвечает Петр, перекладывая руль так, чтобы взять нужный галс, и лавируя под ветер.

В лодке вместе с Учителем – Дева Мария и Мария Клеопова, Марциам, Матфей, Иаков Алфеев и еще кто-то, кого я не знаю, а также Иоанна, которая, намекая на множество лодок на озере в этот мирный летний вечер, гасящий огни заката струящейся вниз лиловой вуалью, словно бы с неба проливался водопад из аметистов или из кистей цветущей глицинии, говорит: «Возмож­но, среди них есть и лодки римлянок. Это одна из их любимых забав – изображать рыбную ловлю в такие тихие вечера».

«Наверное, они всё-таки южнее», – замечает незнакомый мне мужчина.

«О! нет, Вениамин. У них быстрые лодки и опытные лодочники. Они доходят и досюда».

«За то, чем они занимаются… – ворчит Петр, продолжая себе в бороду с непримиримостью рыбака, воспринимающего судоходство и рыбную ловлю как профессию, а не просто времяпровождение, почти как религию, всецело подчиненную строгим и целесообразным законам, неподходящее обращение с которой выглядит для него как профанация: – Своими воскурениями, цветами, духами и прочей дьявольщиной они загрязняют воду; своей музыкой, воплями и речами беспокоят рыбу; своими дымящими огнями пугают ее; своими проклятыми, неосмотрительно заброшенными сетями портят глубоководье и мешают нересту… Надо бы это запретить. Галилейское море принад­лежит галилеянам и вдобавок рыбакам, а не блудницам и им подобным… Будь я тут хозяином! Я бы вам показал, зловонные языческие лодки, надводные трюмы порока, плавучие ложа разврата, несущие даже сюда, в эти Божьи воды, воды нашего Бога, к Его чадам, этих ваших… О! ну вы поглядите! Они движутся прямо на нас! А мы на это смотрим!..  А мы это позволяем… А…»

²Иисус прерывает эту обвинительную речь – в которой Петр изливает всю свою душу израильтянина и рыбака, краснея, задыхаясь от негодования, пыхтя, как будто сражается с силами преисподней, – и с миролюбивой улыбкой произносит: «Да это хорошо, что не ты тут хозяин. К счастью, это не ты! Для них и для тебя. Поскольку ты бы помешал им последовать благому побуждению, благому, а значит, вложенному в их душу – соглашусь, языческую, но по природе добрую, – вложенному в их душу вечным Милосердием, что взирает с сочувствием на эти создания, не повинные в том, что они родились в римском, а не в еврейском народе, именно потому, что видит в них стремление ко благу. И ты бы сам себе причинил зло, так как поступил бы вопреки человеколюбию и вопреки смирению…»

«Смирению? Не понимаю… Будь я хозяином озера, мне было бы позволительно распоряжаться им по своему усмотрению».

«Нет, Симон Ионин. Нет. Ты ошибаешься. Даже те вещи, что нам принадлежат, принадлежат нам потому, что они нам пожалованы Богом. Следовательно, даже обладая ими какое-то ограниченное время, нужно всё время помнить, что есть лишь Один, кто обладает всем и без ограничений, будь то во времени или в объёме. Только Он один – Хозяин. Люди… О! они всего лишь управляющие крупицами Его великого Мироздания. Но Хозяин Он – Отец: Мой и твой, и всех живущих. Кроме того, Он Бог, а значит, совершеннейший во всяком Своем замысле и деянии. Далее, если Бог благосклонно взирает на устремление этих языческих сердец к Истине, и не только взирает, но и поощряет это устремление, придавая ему всё бóльшую направленность ко Благу, то не кажется ли тебе, что ты, человек, желая им в этом воспрепятствовать, собираешься, по сути, помешать действовать Богу? А в каком случае мы чему-то препятствуем? Когда считаем, что это нехорошо. Следовательно, ты готов был подумать это о своем Боге: что Он делает что-то неправильно. Далее, если осуждать своих братьев – дело нехорошее, поскольку у всякого человека есть свои недостатки, и его способность познавать и судить настолько ограниченна, что в семи из десяти случаев его суждение ошибочно, то осуждать Бога за Его дела – это уж совершенно никуда не годится. Симон, Симон! Люцифер пожелал осудить Бога за один из Его замыслов, расценив его как ошибочный, и решил заменить Бога собой, возомнив себя более справедливым, чем Он. Ты ведь знаешь, Симон, к чему Люцифер пришел. И ты знаешь, что всё страдание, какое мы испытываем, проистекает из этой самой гордости…»

³«Ты прав, Учитель! Я здоровенный болван! Прости меня, Учитель!»

И всегда порывистый Петр отпускает рукоять руля, чтобы броситься в ноги Иисусу, тогда как внезапно предоставленная самой себе лодка, да еще в том месте, где очень заметное течение, отклоняется от курса и пугающе накреняется на фоне визгов Марии Клеоповой и Иоанны и криков тех, кто находится в легкой соседней лодке и видит, как на них надвигается тяжелая лодка Петра. К счастью, Матфей успевает перехватить руль, и лодка после сильнейшей килевой качки ложится на курс. Сыграло роль и то, что остальные, дабы предотвратить сближение, резко налегли на весла, взбаламутив воду.

«Эй! Симон! Как-то раз ты оскорбил римлян, назвав их никудышными мореплавателями за то, что они на нас наскочили^[1]. А теперь ты уже сам сплоховал… И прямо у них на глазах. Взгляни, как они все в своих лодках повскакивали с мест и смотрят…» – язвит Искариот, указывая на лодки римлян, подошедшие так близко, что здесь, на водной глади напротив Магдалы, их хорошо видно, несмотря на то что вечерняя лиловая дымка становится всё гуще, затеняя свет.

[1] См. 98.2.

«Ты даже потерял корзину и ведерко, Симон. Хочешь, мы попробуем выловить их баграми?» – предлагает Иаков Зеведеев с другой лодки, тоже теперь приблизившейся, поскольку после случившегося все собрались вокруг лодки Петра.

«Да как тебя угораздило? С тобою ведь такого никогда не случается!» – выкрикивает Андрей с еще одной лодки.

Петр отвечает всем по порядку, тогда как остальные говорили практически одновременно.

«Они меня видели? Не важно! Если б они также увидели мое сердце и… Ладно, Петр, этого ему не надо говорить… Но имей в виду, что этим ты меня никак не задеваешь. Меня не в состоянии обескуражить какая-то ошибка в управлении судном, тем более, допущенная по уважительной причине… Не переживай, Иаков! Старьё, которое отправилось на дно… Если б я мог вслед за ним так же выбросить того ветхого человека, который во мне упорствует! Я бы охотно лишился всего, даже этой лодки, лишь бы быть таким, каким хочет Учитель… Как меня угораздило? Э! Я показал сам себе, своей гордыне, которая даже Бога готова поучать в духовных делах, что я обычная скотина даже в том, что касается этой лодки… Так мне и надо. Я сам о себе сочинил притчу… Не так ли, Учитель?»

Иисус, кивая, улыбается… Сидя на корме, на обычном Своем месте, светлый на фоне наступающей ночи, безмятежный, со слегка колышущимися на вечернем ветру волосами, Он ярко выделяется в сумерках, словно некий ангел светлого покоя.

⁴К ним подошли лодки римлян.

«У них отличные челноки и прекрасные паруса… да и матросы тоже! Носятся стремительно, как зимородки! Используют каждое дуновение ветра, каждую струйку течения…»

«Почти все они рабы с Крита или гребцы с Нила», – поясняет Иоанна.

«Матросы с дельты очень опытны и таковы же те, что с Крита. Но весьма хороши и те, что из Италии… Они одолевают Сциллу и Харибду… и это их достаточно характеризует», – подтверждает незнакомец по имени Вениамин.

«Куда отправимся, Господь? В Магдалу или… Смотри! Те, что из Магдалы, сами плывут к нам…» 

В самом деле, все местные лодочки спешат отчалить от берега или покинуть крохотную гавань: страшно нагруженные, перегру­женные людьми, так что их борта чуть ли не вровень с водой, – и с трудом направляются в сторону лодок из Капернаума.

«Нет. Останемся здесь, на открытой воде, напротив города. Буду говорить из лодки…»

«Дело в том, что… Эти неблагоразумные хотят утопиться. Ну посмотри, Учитель! Да, озеро спокойно, словно серебряная пластина… но вода – это всё-таки вода… а тяжесть есть тяжесть… а они там, похоже, считают, что находятся на суше, а не на воде… Распорядись, чтобы они повернули назад… Потонут…»

«Маловерный человек! А ты не помнишь, что до тех пор, пока ты верил Моему призыву, ты шел по воде^[2], словно по твердой земле? У них есть вера. И поэтому эти воды вопреки законам равновесия между тяжестью и плотностью будут поддерживать их переполненные лодки».

[2] См. 274.3–4.

«Если это произойдет… это будет поистине вечер великого чуда…» – бормочет Петр, пожимая плечами и одновременно опуская маленький якорь, чтобы удержать лодку, что таким образом остается в центре круга из лодок, часть которых из Капернаума, часть из Магдалы, а часть из Тивериады, и эти последние как раз и принадлежат римским дамам, что благоразумно держатся за лодками из Капернаума, ближе к середине озера.

Иисус поворачивается к ним спиной. Он смотрит в сторону тех, что из Магдалы, в сторону просторного и тенистого сада Марии, сестры Лазаря, в сторону белеющих в ночи домиков, расположенных на берегу.

⁵Озеро уже не разрезают носы лодок и не тревожат весла, – и на нём вновь устанавливается штиль: обширная хрустальная гладь, отделанная серебром благодаря блеску появляющейся луны и усыпанная осколками топазов или рубинов там, где в озере отражаются огни сигнальных фонарей или пламя факелов, размещенных на каждой носовой части.

В этом контрасте красно-желтого освещения и лунного света лица выглядят необычно: чьи-то кажутся очень четкими, чьи-то едва различимы; иные как будто рассечены надвое вдоль или поперек, когда освещен только лоб или только подбородок, либо только одна щека, половина лица, выделяющиеся резкими очертаниями, а с другой стороны лица словно бы и нет. У некоторых глаза блестят, у других похожи на пустые глазницы, то же самое со ртами, которые у кого-то ярко выделяются, демонстрируя в улыбке крепкие зубы, а у кого-то они, кажется, совсем исчезают в тени.

Но, чтобы каждый мог видеть Иисуса, с лодок из Капернаума и Магдалы передали множество фонарей и поставили их у ног Иисуса, на скамейки, подвесили на бездействующие вёсла, разместили на носу и на корме и даже повесили гроздьями на мачту, с которой был спущен парус. Таким образом, лодка, на которой Иисус, сверкает в окружении лодок, оставшихся без освещения, а самого Иисуса теперь хорошо видно, так как свет падает на Него со всех сторон. Лишь лодки римлян продолжают краснеть благодаря своим огненно-красным факелам, чьё пламя едва отклоняется от дуновений легкого бриза.

⁶«Да пребудет с вами мир!» – начинает Иисус, уверенно поднимаясь на ноги, несмотря на небольшую качку, и простирая Свои руки для благословения. И продолжает медленно, чтобы все Его хорошо слышали, и Его сильный и благозвучный голос разносится по тихому озеру.

«Только что один Мой апостол предложил Мне одну притчу, и теперь уже Я предложу ее вам, ведь она может быть полезна всем, поскольку все вы в состоянии ее понять. Выслушайте ее.

Один человек таким же, как сейчас, тихим вечером, идя на лодке по озеру и будучи в себе уверенным, вообразил, что у него нет недостатков. Он был очень опытен в управлении лодкой и поэтому считал, что превосходит остальных, встречавшихся ему на воде, ведь многие из них вышли на озеро ради забавы, а значит, без того опыта, какой дает привычный труд, которым зарабатывают на жизнь. Помимо того, он был добропорядочным израильтянином и по этой причине считал, что обладает всеми добродетелями. Наконец, он и правда был хорошим человеком.

Так вот, однажды вечером, уверенно управляя лодкой, он позволил себе вынести суждение о своем ближнем. Ближнем, по его мнению, настолько далеком, что и ближним-то его считать нельзя. С тем ближним его не связывали ни национальность, ни ремесло, ни вера, и потому он, не сдерживаемый национальной, религиозной или профессиональной солидарностью, преспокойно и даже жестко над ним насмехался, да еще сетовал, что он не хозяин этих мест, потому что, будь он хозяином, то прогнал бы отсюда того ближнего; и в этой своей нетерпимой убежденности он чуть ли не упрекал Всевышнего, что Тот позволяет этим непохожим на него людям делать то же, что делает он, и жить там же, где живет он.

Вместе с ним в лодке находился один его друг, его хороший друг, который любил его беспристрастно и поэтому желал ему мудрости, и – когда была такая возможность – исправлял его ошибочные представления. Так вот, в тот вечер этот друг сказал своему лодочнику: „Откуда такие мысли? Разве у людей не один Отец? Разве Он не Господин вселенной? Разве Его солнце не светит на всех людей, согревая их, и разве Его облака не орошают поля язычников так же, как поля евреев? А если Он делает это ради материальных нужд человека, неужто Он не возымеет такое же попечение об их духовных нуждах? И ты еще собираешься подсказывать Богу, как Ему поступать? Кто сравнится с Богом?”

Человек этот был добрым. В его нетерпимости было много невежества, много ошибочных представлений, но не было зложелательства, не было намерения оскорбить Бога; наоборот, было желание защитить Его интересы. Услышав такие слова, он бросился в ноги своему мудрому другу и стал просить у него прощения за то, что говорил глупо. И просил его до того пылко, что едва не стал причиной крушения, чуть не погубив лодку и тех, кто в ней был, поскольку в порыве своего раскаяния уже не следил ни за рулем, на за парусом, на за течениями. Следовательно, после первого своего прегрешения – осуждения – совершил второе прегрешение, опасно управляя лодкой, и сам себе доказал, что он не только плохой судья, но и неумелый моряк.

Вот такая притча. Теперь слушайте. Как, по-вашему, простит Бог этого человека или не простит? Напомню: он согрешил против Бога и своего ближнего, осудив действия обоих, и чуть не стал убийцей своих товарищей. Подумайте и ответьте…»

Иисус, скрестив руки, окидывает взором все лодки вплоть до самых далеких, до лодок римлян, в которых над бортами виден ряд внимательных лиц патрициев и гребцов…

⁷Люди тихо переговариваются и советуются друг с другом… Еле слышный шепот, сливающийся с еле слышным плеском воды об остовы лодок. Рассудить нелегко. Тем не менее, большинство полагает, что тот человек не будет прощен, ведь он согрешил. Нет, по крайней мере, за первый грех ему не простится.

Иисус слышит нарастающее шушуканье в пользу такого мнения и улыбается Своими прекрасными глазами, даже ночью сверкающими, как два сапфира при свете луны, что становится всё красивее и ярче: настолько, что многие решают погасить факелы и фонари, оставаясь лишь с этим фосфоресцирующим лунным светом в роли светильника.

«Эти тоже погаси, Симон. В сравнении со светилами они ничтожны, словно искры под этим полным звезд и планет небом, – говорит Иисус Петру, который напряженно ожидает приговора толпы. Иисус же гладит Своего апостола, пока тот тянется, чтобы снять фонари, и вполголоса у него спрашивает: – Отчего такой беспокойный взгляд?»

«Оттого что в этот раз Ты выставляешь меня на суд людей…»

«О! Почему ты этого боишься?»

«Потому что… они – как я… несправедливы…»

«Но судит ведь Бог, Симон!»

«Да. Однако Ты меня пока не простил и теперь, чтобы это сделать, ждешь их суда… Ты прав, Учитель… Я неисправим… Но… к чему этот Божий суд над Твоим бедным Симоном?..»

Иисус кладет ему на плечо ладонь и делает это непринужденно, так как Петр внизу, в лодке, а Иисус стоит на корме, на скамейке, и потому сильно возвышается над Петром. И улыбается… но не отвечает ему. Вместо того спрашивает у людей: «Ну так как? Говорите громко. Лодка за лодкой».

Увы! Бедный Петр! Если бы Бог судил его согласно с мнением присутствующих, то Петр был бы обречен. Не считая трех лодок, все остальные, включая апостольские, его осудили. Римляне не высказывались и не были спрошены, но очевидно, что даже они сочли того человека заслуживающим наказания, поскольку из одной лодки в другую кочует знак повернутого большого пальца.

Петр поднимает свои растерянные воловьи глаза на Иисуса и встречается с еще более ласковым взглядом, словно источающим умиротворение из этих сапфировых глаз, видит, как над ним склоняется сияющее любовью лицо, и чувствует, как его что-то тянет к Иисусу, так что его седая голова оказывается напротив груди Иисуса, поскольку Учитель, обняв Петра за плечи, прижимает его к Себе.

⁸«Так судит человек. Но не так судит Бог, друзья Мои! Вы говорите: „Ему не простится”. А Я говорю: „Господь не видит даже повода что-то ему прощать”. Ведь прощение подразумевает грех. Но греха здесь не было.

Не надо, не ропщите, не качайте головой. Повторяю: здесь не было греха. При каких условиях возникает грех? Когда есть желание грешить, осознание того, что грешишь, и настойчивое стремление грешить даже после того, как стало понятно, что этот поступок греховен. Всё дело в намерении, с каким совершается поступок, будь он добродетельным или греховным. Даже когда кто-то совершает внешне хороший поступок, но не знает, что он делает нечто хорошее, а напротив, думает, что делает нечто дурное, то он грешит, как если бы совершал дурной поступок, и наоборот.

Подумайте над примером. У одного человека есть враг, и он знает, что тот болен. Знает, что по врачебному предписанию ему нельзя пить холодной воды и вообще никакой жидкости. Он навещает его, притворяясь человеколюбивым. Слышит, как тот стонет: „Пить! Пить!” – и, изображая милосердие, торопится дать ему попить ледяной воды из колодца, говоря: „Пей, друг. Я тебя люблю и не могу смотреть, как ты страдаешь от жажды. Гляди, я специально принес тебе этой воды: она такая прохладная. Пей, пей, ибо велика награда тому, кто поможет немощным и напоит жаждущих”. И, напоив его, становится причиной его смерти. Считаете ли вы, что этот поступок, сам по себе хороший, так как состоит из двух дел милосердия, продолжает быть хорошим теперь, когда он совершен с коварной целью? Нет, он не хороший.

И еще: сын, у которого отец – пьяница, и который, чтобы спасти его от смерти из-за постоянного пьянства, закрывает погреб, отбирает у отца деньги и даже строго наказывает тому, чтобы он не ходил в селение напиваться и губить себя, – по-вашему, нарушает ли он четвертую заповедь лишь потому, что упрекает отца и ведет себя по отношению к нему как глава семейства? На первый взгляд, он заставляет отца страдать и кажется виновным. Но на самом деле это хороший сын, поскольку его намерения благи и состоят в том, чтобы спасти родного отца от смерти. Ценность поступка всегда определяется намерением.

И еще: является ли убийцей солдат, убивающий на войне? Нет, если его душа не сочувствует кровопролитию, а сражается он потому, что вынужден, но делает это с той малой толикой человечности, какую позволяет суровый закон войны и его подчиненное положение.

Итак, этот лодочник, как человек верующий, патриот и рыбак, из благих побуждений не мог переносить тех, которые, по его мнению, были кощунниками, и не совершал греха против любви к ближнему, а лишь имел об этой любви к ближнему неверное представление. И он не совершал греха в отношении Богопочитания, так как его досада на Бога проистекала от его доброй, но неуравновешенной и непросветленной души верующего человека. И не совершал убийства, так как тот лодочный крен был вызван его благим желанием попросить прощения. Всегда умейте различать.

⁹Бог – это больше Милосердие, нежели нетерпимость. Бог добрый. Бог – это Отец. Бог – это любовь. Истинный Бог таков. И истинный Бог открывает Свое сердце всем, всем говоря: „Приходите”, всем предлагая Свое Царство. И Он вправе это делать, так как Он – единственный, всеобщий, созидающий вечный Господь.

Прошу вас, люди Израиля, будьте справедливы. Помните об этих вещах. Не допускайте, чтобы их понимали те, кого вы считаете нечистыми, тогда как для вас они оставались бы непонятными. Чрезмерная и безудержная любовь к своей религии и отечеству тоже есть грех, поскольку она становится себялюбием. А себялюбие – всегда основание и причина греха.

Да. Себялюбие – это грех, потому что сеет в сердце недоброжелательность, которая делает людей непокорными Богу и Его заповедям. Разум себялюбца уже не видит Бога и Его заповеди ясно. Гордыня помрачает себялюбца и затуманивает истины. В этой дымке разум, который больше не видит чистого света истины так, как видел его, прежде чем сделался гордым, приступает к выяснению причин, а от причин переходит к сомнению, от сомнения – к отчуждению: не только от любви к Богу и веры в Него и в Его справедливость, но и от страха перед Ним и Его наказанием. Отсюда и склонность грешить, а от склонности грешить – одиночество души, что удаляется от Бога и, уже не имея направляющей ее воли Божьей, подпадает закону своей, греховной, воли.

О! воля грешника – это гнусная цепь, один конец которой в руке Сатаны, а другим ее концом к ногам человека привязано тяжелое ядро, чтобы удерживать его там, в рабском состоянии, согбенным, в грязи и во тьме. Разве может тогда человек не совершать смертных грехов? В состоянии ли он не совершать их, если в нём присутствует одно зложелательство? Тогда, только тогда Бог не прощает. Но когда в человеке есть благая воля, и он чистосердечно совершает добродетельные поступки, то в конце концов он обязательно придет к обладанию Истиной, так как благая воля приводит к Богу, и Бог, наш Пресвятой Отец, любовно, милостиво, снисходительно преклонится к Своим чадам, имеющим благое произволение, чтобы помочь им, благословить и простить их.

И человек в той лодке заслужил безграничную любовь, так как, не желая совершать греха, он его не совершал.

А сейчас ступайте с миром по своим домам. Звезды заполонили всё небо, а луна украсила этот мир чистотой. Ступайте и будьте послушными, как эти звезды, и сделайтесь чистыми, как эта луна. Потому что Бог любит послушных и чистых душой и благословляет тех, кто во всякий свой поступок вкладывает благое намерение возлюбить Бога и своих братьев и потрудиться Ему на славу, а им на пользу. Да пребудет с вами мир!»

Иисус опять простирает руки в благословении, и кольцо из лодок расходится, рассеивается, и каждая устремляется в свою сторону.

¹⁰Петр настолько счастлив, что и не думает двинуться с места.

Матфей трясет его: «Не поучаствуешь, Симон? Я не очень-то умею…»

«Правда… О! Мой Учитель! Значит, Ты меня не осудил?! А я так боялся…»

«Не бойся, Симон Ионин. Я принял тебя, чтобы спасти, а не чтобы погубить. Я принял тебя за твое благое произволение… Давай. Бери руль, гляди на Полярную звезду и правь уверенно, Симон Ионин… Всегда уверенно… во всех твоих плаваниях… Бог, твой Иисус, всегда будет стоять рядом с тобой на носу твоей духовной лодки. И всегда поймет тебя, Симон Ионин. Понимаешь? Всегда. И Ему нечего тебе будет прощать, потому что ты еще можешь упасть, как слабый ребенок, но у тебя никогда не будет злого намерения упасть… Радуйся, Симон Ионин».

А Петр всё кивает и кивает, слишком растроганный, чтобы говорить, захлебываясь от любви, и его рука на руле немного дрожит, но его лицо излучает покой, уверенность, любовь, когда он глядит на своего Учителя, что стоит возле него там, на краю судна, словно белоснежный архангел.