ЕВАНГЕЛИЕ КАК ОНО БЫЛО МНЕ ЯВЛЕНО
449. Маленький Алфей, не любимый своей матерью
25 июня 1946.
1«Возьмите провизию и одежду на несколько дней. Мы отправимся в Иппо, а оттуда – в Гамалу и Афеку, потом спустимся в Гергесу и вернемся сюда до наступления субботы», – распоряжается Иисус, стоя на пороге дома и непроизвольно поглаживая Капернаумских деток, пришедших поприветствовать своего большого Друга, как только закатное солнце перестало быть убийственно-раскаленным и позволило им выйти из дому. Притом Иисус – один из первых во всём городке, кто выходит из этого удушливого оцепенения жарких часов.
Апостолы, похоже, вовсе не в восторге от полученного распоряжения. Они переглядываются между собой, поглядывают на всё еще беспощадное солнце, дотрагиваются до пока еще раскаленных стен дома, пробуют босой ногой наступить на землю и говорят: «Она горяча, как лежащий у огня кирпич…» – и вся эта пантомима подразумевает, что идти куда-то – безумие…
Иисус отделяется от дверного косяка, на который слегка опирался, и произносит: «Кто не расположен идти со Мной, может остаться. Я никого не принуждаю. Но не хочу оставить эту область без проповеди».
«Учитель… как Ты мог подумать?! Мы все пойдем… Только… нам казалось, что еще рано отправляться путешествовать…»
«До праздника Кущей Я хочу отправиться на север, то есть гораздо дальше и не по водным путям. Поэтому сейчас нужно заняться этой областью, где озеро сильно сокращает дорогу».
«Ты прав. Пойду приготовлю лодки…» – и Симон Ионин вместе с братом, обоими сыновьями Зеведея и несколькими учениками идет готовиться к отплытию.
Иисус остается с Зелотом, Своими двоюродными братьями, Матфеем, Искариотом, Фомой и неразлучными Филиппом и Варфоломеем, которые готовят свои мешки, наполняют фляги, кладут хлеб, фрукты и всё, что необходимо.
2У коленей Иисуса хнычет какой-то мальчуган.
«Чего плачешь, Алфей?» – спрашивает Иисус, наклоняясь его поцеловать… Никакой реакции… Еще более громкие всхлипывания.
«Увидел фрукты, и ему их захотелось», – говорит скучающий Искариот.
«О, бедняжка! Он прав! Некоторые вещи не нужно выставлять перед детьми напоказ, не дав им попробовать. Бери, сынок. Не плачь!» – говорит Мария Алфеева, срывая золотистую кисть винограда с ветки, уложенной в корзину со всеми своими листьями и еще не сорванными гроздями.
«Не хочу виноград…» – и плачет еще сильнее.
«Наверное, он хочет воды с мёдом, – говорит Фома и предлагает свою фляжку со словами: – Детям это полезно и очень нравится. Моим маленьким племянникам тоже…»
«Не хочу я твою воду…» – и плач становится еще громче и пронзительней.
«Чего же тогда ты хочешь?» – со строгостью, переходящей в раздражение, спрашивает Иуда Алфеев.
«Две оплеухи – вот чего он хочет!» – говорит Искариот.
«Зачем? Это бедный ребенок!» – возражает Матфей.
«Затем, что надоедливый».
«О, если всем надоедливым давать оплеухи… то пришлось бы всю жизнь давать их самим себе», – совершенно спокойно произносит Фома.
«Может, ему нездоровится. Фрукты и вода, вода и фрукты… вот тело и страдает», – заявляет Мария Саломея, находящаяся среди учениц.
«Для вот этого уже хорошо, если ему достанется хлеба, воды и фруктов… Они такие бедные!» – говорит Матфей, по своему опыту сборщика податей осведомленный о денежном состоянии всего Капернаума.
«Что с тобой, сыночек? У тебя тут болит?.. Вроде бы не горячий…» – говорит Мария Алфеева, стоя на коленях возле малыша.
«О, мама! Да он капризничает!.. Разве не видишь? Тебе бы всех баловать».
«Я тебя не баловала, мой Иуда, я тебя любила. А ты не понимал, сын, что я тебя любила до такой степени, что защищала от строгости Алфея…»
«Это правда, мама… Напрасно я тебя упрекнул».
«Ничего страшного, сын. Но если ты хочешь быть апостолом, научись чувствовать верующих материнским сердцем. Они как дети, понимаешь… и с ними нужны терпение и любовь…»
«Хорошо сказано, Мария!» – одобряет Иисус.
3«Дойдет до того, что нас будут учить женщины, – бормочет Иуда Искариот. – И даже, может быть, язычницы…»
«Несомненно. Они во многом вас превзойдут, если вы останетесь такими, какие есть, и прежде всего ты, Иуда. Тебя, без сомнения, превзойдут все: дети, нищие, невежды, женщины, безбожники…»
«Ты мог бы сразу сказать, что я стану изгоем этого мира», – отвечает Иуда и желчно ухмыляется.
«Остальные возвращаются… и надо бы отправляться, не так ли?» – предлагает Варфоломей, чтобы прекратить эту сцену, которая многим, каждому по-своему, неприятна.
Плач ребенка достигает своей кульминации.
«В конце-то концов!! Чего ты хочешь? Что с тобой?» – налетает на него Искариот и грубо трясет его с целью оторвать от коленей Иисуса, за которые ухватился мальчонка, но в первую очередь – чтобы выместить свое раздражение на этом невинном.
«С Тобой! С Тобой!.. Ты уйдешь… и одни побои, побои…»
4«Ай!.. Ох, бедное дитя! Это правда! С тех пор, как она опять вышла замуж, эти, от первого мужа… как нищие… как будто не она их родила… Отправляет их бродить, как попрошаек и… ох! а для них хлеба нету… – говорит жена хозяина дома, которая, похоже, хорошо знакома с положением дел и с действующими лицами. И прибавляет: – Хорошо бы кто-нибудь взял их к себе, этих троих брошенных…»
«Не говори об этом Симону Ионину, женщина. Тебя смертельно возненавидит его тёща: она как никогда рассержена на него и на всех нас. Только сегодня утром осыпала оскорблениями Симона, Марциама и меня, поскольку я был с ними…» – просит Матфей.
«Не буду говорить Симону… Но это так…»
«А сама ты не могла бы их забрать? Детей у тебя нет…» – говорит Иисус, пристально глядя на нее…
«Я… о! я бы с удовольствием… Но мы бедны… к тому же… Фома… у него есть племянники… и у меня тоже… и… и…»
«И главное – у тебя нет желания делать добро своим ближним… Женщина, ты сама вчера порицала местных фарисеев в том, что они жестокосердые, порицала жителей города в том, что они глухи к Моему слову… А ты, знающая Меня больше двух лет, чем от них отличаешься?..»
Женщина, опустив голову, теребит свою одежду… Но ни слова не говорит в поддержку малыша, что всё так же плачет.
5«Мы готовы, Учитель», – кричит подходящий Петр.
«О! К нищете!.. И гонениям!..» – вздыхает Иисус, воздевая руки и безутешно потрясая ими…
«Сын Мой!..» – утешает Его до сих пор молчавшая Мария. И этого слова достаточно, чтобы Иисус успокоился.
«Вы с запасами идите вперед, а Мы с Матерью заглянем в дом этого мальчика», – велит Он подходящим и тем, кто уже находился с Ним, и уходит вместе с Матерью, взявшей ребенка на руки… Они идут за город.
«Что Ты им скажешь, Сын Мой?»
«Мама, что Я могу сказать той, кто в своем материнском сердце не имеет любви даже к тем, кого она родила?»
«Ты прав… Так что же?»
«Ну что же… Помолимся, Мать Моя».
Они идут и молятся.
6К Ним обращается какая-то старушка: «Отводите Алфея к Меробе? Скажите ей, что пора обратить на них внимание. Они поневоле делаются ворами… и где ни появятся – ведут себя, как саранча… Но я держу зло на нее, не на этих троих несчастных… О, до чего несправедлива смерть! Разве не мог бы Иаков пожить, а она умереть? Тебе бы надо сжить со свету ее, такую…»
«Женщина, ты вроде пожилая, но так и не набралась ума? И говоришь такие слова, хотя в любую минуту можешь умереть? Поистине, ты так же несправедлива, как Мероба. Покайся в них и больше не греши».
«Прости, Учитель… Это ее грех меня попутал…»
«Прощаю тебя, так и быть. Но не произноси больше таких слов – даже про себя. Ошибки надо исправлять не проклятьями, а любовью. Умерла бы Мероба – разве поменялась бы их судьба? Вдовец, наверное, взял бы другую жену и завел бы детей от третьего брака, а у этих появилась бы мачеха… И их ждала бы еще более тяжкая участь».
«Это правда. Я стара и глупа. Вон Мероба. Уже ругается… Я оставлю Тебя, Учитель. Не хочу, чтобы она подумала, что мы с Тобою о ней разговаривали. Это такая гадюка…»
Но любопытство оказывается сильнее, чем страх перед этой «гадюкой», и старушка, хоть и отходит от Иисуса и Марии, но всё-таки не очень далеко, и наклоняется нарвать прибрежной травы, влажной от соседства с родником, чтобы подслушивать, не бросаясь в глаза.
7«Ты здесь? Что наделал? Домой! Вечно слоняетесь, как бродячие животные, как собаки без хозяина, как…»
«Как дети без матери. Женщина, ты понимаешь, что это плохо говорит о матери, когда дети не держатся за ее одежду?»
«Это потому что они непослушные…»
«Нет. Я хожу сюда уже тридцать месяцев. Раньше, когда был жив Иаков, и в первые месяцы твоего вдовства так не было. Затем ты снова вышла замуж… и позабыла не только о первом замужестве, но и о своих детях. Но в чём их отличие от того, кого ты сейчас носишь в своей утробе? Разве не ты так же вы́носила и этих? Разве не ты их вскормила? Взгляни вон на ту голубку… Как она заботится о том птенчике… И при этом высиживает новые яйца… Взгляни вон на ту овечку. Она больше не кормит молоком ягненка из предыдущего приплода, потому что уже беременна новым потомством. И всё-таки посмотри, как она вылизывает мордочку этому резвому ягненочку и позволяет ему тыкаться себе в бок. Не отвечаешь Мне? Женщина, ты молишься Господу?»
«Конечно, я не язычница…»
«Как же ты можешь обращаться к справедливому Господу, если сама несправедлива? Как же ты можешь ходить в синагогу и слушать чтение свитков, когда они говорят о любви Бога к Своим чадам, и при этом не слышать угрызений в своем сердце? Что ты молчишь с таким дерзким видом?»
«А я не просила Тебя со мной разговаривать… и не понимаю, зачем Ты пришел меня беспокоить. Мое состояние заслуживает уважения…»
«А состояние твоей души не заслуживает? Почему ты не уважаешь права собственной души? Я знаю, чтó ты Мне хочешь сказать: что раздражение может угрожать жизни нерожденного ребенка. А о жизни своей души ты не печешься? Она ценнее, чем жизнь еще не рожденного… Ты это знаешь… Твое положение может закончиться смертью. И ты хочешь подойти к этому часу с растревоженной, больной и несправедливой душой?»
«Мой муж говорит, что таких, как Ты, слушать не надо. Я не буду Тебя слушать. 8Иди сюда, Алфей…» – и она готова отвернуться под визги ребенка, уже осознающего, что его ждут побои, и не желающего покидать объятий Марии, которая со вздохом делает попытку ее уговорить и обращается к этой женщине со словами:
«Я сама тоже мать и способна понять многое. К тому же Я женщина, а потому способна сочувствовать женщинам. У тебя непростой период, не так ли? Ты страдаешь и не умеешь страдать… и от этого раздражаешься… Сестра Моя, послушай. Если Я сейчас отдам тебе маленького Алфея, ты будешь несправедлива по отношению к нему и к себе. Оставишь Мне его на несколько – о! всего на несколько – дней? Вот увидишь, когда его не будет с тобой, ты станешь вздыхать… ведь сын – это что-то настолько милое, что когда он вдали от нас, мы ощущаем себя обедневшими, нам холодно, не хватает света…»
«Да забирай его! Забирай! Хорошо бы, забрала и двух других! Но я не знаю, где они…»
«Хорошо, Я его забираю. Прощай, женщина. Идем, Иисус». И Мария быстро поворачивается и, всхлипывая, уходит…
«Не плачь, Мама».
«Не осуждай ее, Сын…»
Две фразы сходятся вместе, обе полны сострадания, и следом, повинуясь единой мысли, Их уста отверзаются для одних и тех же слов: «Если они не могут вместить естественных привязанностей, разве смогут они вместить ту любовь, что содержится в Благой Вести?» И смотрят друг на друга, этот Сын и эта Мать, поверх головки невинного младенца, что сейчас разлегся на руках у Марии, доверчивый и счастливый…
«У нас будет еще один, непредвиденный, ученик, Мама».
«А у него будет несколько дней покоя…»
9«Видели, а? Глухая, глухая, как поломанный кимвал… Я же Вам говорила! И что теперь? А после?»
«Теперь будет покой. А после, даст Бог, сжалится чьё-нибудь сердце… Почему бы не твоё, женщина? Поданная с любовью чаша воды учитывается на Небе. А тем, кто ради Меня полюбит невинного младенца… о! какое блаженство тем, кто полюбит малышей и спасет их от зла!..»
Старушка остается в задумчивости… а Иисус коротким путем идет к озеру, выходит к нему, берет мальчонку из рук Марии, чтобы Той было удобнее забираться в лодку, поднимает дитя как можно выше, показывая его тем, кто уже в лодках, лучисто улыбается и обращается к ним: «Смотрите! В этот раз наша проповедь обязательно будет плодотворна, ведь с нами невинный младенец», – и, уверенно поднявшись по качающимся мосткам, садится в лодку рядом со Своей Матерью, лодка отделяется от берега и сразу берет курс на юго-восток, в направлении Иппо.