3 июля 1946.

¹Наступает вечер, несущий с собой освежающие после столь сильной жары порывы ветра и сумерки, дающие облегчение после такого обилия солнца.

Иисус прощается с жителями Иппо, твердый в Своем намерении не медлить с отбытием, так как желает провести субботу в Капернауме. Народ расстается с Ним нехотя, а некоторые упрямо следуют за Ним даже за пределы города.

Среди последних – женщина из Афеки, та вдова, что в поселке на озере просила Господа выбрать именно ее опекуншей маленького Алфея, которого не любит мать. Она затесалась среди учениц, как будто бы одна из них, и теперь уже настолько с ними познакомилась, что они смотрят на нее как на родную. Сейчас она рядом с Саломеей и оживленно разговаривает с нею вполголоса.

²Чуть позади – Мария со Своей невесткой, они соизмеряют шаги с шагами мальчонки, который идет посередине, держа их обеих за руки, и развлекается тем, что прыгает, попадая на край каждого из камней дороги, построенной, несомненно, римлянами: уж больно аккуратно она вымощена. И каждый раз смеется и говорит: «Видишь, какой я ловкий? Посмотри, посмотри еще раз!» Игра, в которую, думаю, играли все дети на свете, идя за руку с теми, чьё ласковое отношение к себе они чувствуют. И обе святые женщины, держащие его за руку, выказывают большой интерес к его игре и хвалят за то, что он так ловко прыгает.

Бедный малыш преобразился за несколько дней мирной, наполненной любовью жизни, его взгляд стал веселым, как у счастливых детей, а его серебристый смех делает его даже более симпатичным и, главное, придает ему больше детскости: без того выражения рано погрустневшего маленького человечка, какое было у него в вечер отбытия из Капернаума.

Замечая это и слыша речи Сары, вдовы, Мария Алфеева говорит Невестке: «Так было бы действительно лучше! Будь я на месте Иисуса, отдала бы его ей».

«У него есть мать, Мария…»

«Мать? Не называй ее так! В какой-нибудь волчице больше материнского, чем в этой негоднице».

«Это правда. Но даже если она не ощущает по отношению к своему сыну никакого долга, она всё-таки имеет на него право».

«Хм! Чтобы заставлять его терпеть страдания! Посмотри, насколько лучше он себя чувствует!»

«Вижу. Но… у Иисуса нет права отнимать детей у их матерей, даже с целью отдать их тем, кто мог бы их полюбить».

«У людей тоже, вроде бы, нет права… Ладно, не буду – я-то знаю, на что».

«О! Я тебя понимаю… Ты хочешь сказать: у людей тоже нет права отнимать у Тебя Сына, и всё же они это сделают… Но, сделав это, поступив по-человечески жестоко, они вызовут к жизни бесконечное благо. Здесь же – не знаю, будет ли это благом для той женщины…»

«Но для малыша будет. ³Ну зачем… Он сказал нам эту ужасную вещь? С тех пор, как узнала это, я больше не имею покоя…»

«А разве ты до этого не знала, что Искупитель должен пострадать и умереть?»

«Знала, конечно! Только не знала, что это Иисус. Я любила Его, понимаешь? Больше, чем своих собственных сыновей. Такой красивый, такой добрый… О! я Тебе завидовала, моя Мария, когда Он был ребенком, и потом всё время… всегда… Мне было не по себе даже от того, что на Него подует ветер, и… я не могу представить, что Его будут мучить…» Мария Клеопова плачет в свое покрывало.

И Мария, сама Мать, ее утешает. «Моя Мария, не смотри на это дело с человеческой точки зрения. Подумай о его последствиях… Попробуй представить себе, как Я ежедневно наблюдаю за угасанием света… Когда он исчезает, я говорю: Иисусу осталось быть со Мной на день меньше… О! Мария! За одно Я благодарю Всевышнего в первую очередь: за то, что позволил Мне достичь совершенной любви, совершенной, насколько это возможно для земного создания, и эта любовь дает Мне силы врачевать и укреплять Свое сердце, и говорить: „Его и Моя скорбь несут пользу Моим братьям, а потому будь благословен­на эта Скорбь“. Не люби Я таким вот образом ближнего… Я бы ни за что не допускала мысли, что Иисуса предадут смерти…»

«Да что же это у Тебя за любовь? Что за любовь надо иметь, чтобы говорить такие слова? Чтобы… чтобы… чтобы не убежать со своим дитем, защищая его и говоря ближнему: „Главный мой ближний – это мой сын, и прежде всего я люблю его“?»

«Кого следует любить прежде всего – так это Бога».

«А Он и есть Бог».

«Он творит волю Своего Отца, и Я вместе с Ним. Что у Меня за любовь? Какую любовь надо иметь, чтобы говорить такие слова? Любовь до слияния с Богом, до полного с Ним единения, полного самозабвения, до потери Себя в Нем, когда уже существуешь только как Его часть, подобно тому, как ладонь – часть самой тебя и делает то, что велит ей твоя голова. Вот Моя любовь, и вот какую любовь нужно иметь, чтобы всегда охотно творить Божью волю».

«Ну, Ты это Ты. Ты Благословенная из всех созданий. Наверняка Ты уже была таковой еще до того, как обрела Иисуса, ведь Бог Тебя для того и избрал, и Тебе это легко…»

«Нет, Мария. Я – Женщина и Мать, как всякая женщина и мать. Бог Своим даром не подавляет Своего творения. Оно, как и всякое другое, обладает своей человеческой природой, даже если этот дар приносит ему особую одухотворенность. Теперь ты уже знаешь, что Я сама должна была принять этот дар Своей свободной волей и со всеми его последствиями. Ведь всякий Небесный дар – это великое блаженство, но еще и великая ответственность. И Бог никого не заставляет принимать Свои дары, но вопрошает Свое чадо, и если это чадо скажет нет тому духов­ному голосу, что к нему обращается, Бог его не принуждает. ⁴Всем душам хотя бы раз в жизни Бог задает этот вопрос…»

«О, а мне нет! Меня Он никогда ни о чем не спрашивал!» – уверенно заявляет Мария Алфеева.

Дева Мария смиренно улыбается и отвечает: «Ты этого не заметила, и твоя душа откликнулась незаметно для тебя самой, и это потому, что ты уже сильно любишь Господа».

«Говорю Тебе: Он никогда со мной не разговаривал!..»

«Тогда почему же ты здесь: ученица, следующая за Иисусом? Почему же тогда ты беспокоишься, чтобы твои сыновья, все они, стали последователями Иисуса? Ты ведь знаешь, что такое следовать за Ним, и всё-таки хочешь, чтобы твои сыновья за Ним последовали».

«Конечно! Я хотела бы отдать Ему их всех. Тогда я действительно могла бы сказать, что произвела своих чад на Свет. И молю, молю, чтобы с помощью истинного, вечного материнства я смогла родить их для этого Света, для Иисуса».

«Вот видишь! А почему это? Потому что однажды Бог вопросил тебя и сказал: „Мария, подаришь ли ты Мне своих сыновей, чтобы они были Моими служителями в новом Иерусалиме?“ И ты ответила: „Да, мой Господь“. И даже сейчас, когда ты знаешь, что ученик не больше своего Учителя, и Бог спрашивает тебя опять, испытывая твою любовь, ты отвечаешь Ему: „Да, мой Господь. Я хочу, чтобы они принадлежали Тебе!“ Разве не так?»

«Да, Мария. Это так. Это правда. Я до того невежественна, что не в состоянии понять, чтó происходит у меня в душе. Но когда Иисус или Ты заставляете меня задуматься, я соглашаюсь. Это в самом деле так. Я скажу, что… скорее предпочту, чтобы они были убиты людьми, чем видеть, что они враги Богу… Конечно… если я увижу их умирающими… если… о! Но Господь… поможет мне, да? Господь в тот час… или будет помогать одной Тебе?»

«Он будет помогать всем Своим верным дочерям, что будут страдать душой, как и тем, кто пострадает ради Его славы и душой, и телом».

«А кого должны убить? – спрашивает мальчик, который, услыхав такие разговоры, перестал прыгать и навострил уши. И, вглядываясь в эту пустынную местность, покрывающуюся темнотой, отчасти из любопытства, отчасти испуганно еще раз спрашивает: – Тут есть разбойники? Где они?»

«Разбойников тут нет, малыш. И пока никого убивать не будут. Попрыгай, попрыгай еще…» – отвечает Пресвятая Мария.

⁵Иисус, ушедший далеко вперед, остановился подождать женщин. Из тех, кто шел за Ним от Иппо, остались трое мужчин и вдова. Остальные один за другим решили покинуть Его и вернуться в свой город.

Обе группы соединяются. Иисус говорит: «Остановимся тут в ожидании луны. Затем продолжим путь, с тем чтобы на рассвете войти в Гамалу».

«Но Господь! Разве Ты не помнишь, как Тебя оттуда прогнали? Они умоляли Тебя уйти…»^[1]

[1] См. 186.7.

«Ну и что? Я ушел, а теперь вернусь. Бог терпелив и благоразумен. Тогда, в своем возбуждении, они были неспособны принять Слово, которое надо принимать с мирной душой, чтобы оно было плодотворно. Вспомните Илию и его встречу с Господом на Хориве^[2], и имейте в виду, что Илия уже был душой, любимой Господом, и привык Его слушать. Только в покое тихого дуновения, когда его душа отдыхала после потрясений в ладу с природой и со своим честным я, только тогда Господь заговорил. И Господь ждал, когда пройдет их потрясение – память о прохождении в том краю легиона бесов, ведь если прохождение Бога – это умиротворение, то прохождение Сатаны – это смятение, и Господь ждал, когда это потрясение уляжется, и сердца и умы снова станут ясными, чтобы вернуться к тем обитателям Гамалы, что пока еще остаются Его чадами. Не бойтесь! Нам не причинят зла!»

[2] 3 Цар. 19:9–13.

⁶Вдова из Афеки выступает вперед и падает ниц: «А ко мне Ты не пойдешь, Господь? В Афеке тоже много Божьих чад…»

«Дорога тяжелая и времени мало. С нами женщины, и нам надо вернуться к субботе в Капернаум. Не настаивай, женщина», – решительно произносит Искариот, едва не отталкивая ее.

«Дело в том, что… Я хотела, чтобы Он убедился, что я смогу как следует позаботиться об этом ребенке».

«Но у него есть мать, понимаешь?» – снова говорит Искариот и делает это грубо.

«Ты знаешь короткие пути между Гамалой и Афекой?» – спрашивает Иисус у огорченной женщины.

«О, конечно! Дорога горная, но хорошая, прохладная, поскольку идет через лес. К тому же для женщин можно нанять осликов, я сама заплачý…»

«Я приду в твой дом и утешу тебя, даже если не смогу отдать тебе ребенка из-за того, что у него есть мать. Но обещаю тебе, что если Бог распорядится, чтобы этот нелюбимый невинный младенец обрел новую любовь, Я вспомню о тебе».

«Спасибо, Учитель. Ты добрый, – говорит вдова и бросает на Иуду взгляд, означающий: – А ты нехороший».

Мальчик, который слышал это и, по крайней мере, частично понял, уже испытывая привязанность к вдове, покоряющей его ласками и лакомствами, и следуя отчасти естественному движению мысли, отчасти свойственной детям привычке подражать, в точности повторяет действия вдовы, разве что не падает в ноги Иисусу, а льнет к Его коленям, подняв свое личико, белое в лунном свете, и говорит: «Спасибо, Учитель, Ты добрый». Но не ограничивается этим, а, желая ясно выразить то, что думает, прибавляет: «А ты нехороший», – и своей ножкой бьет по ноге Искариота, чтобы исключить непонимание того, кому адресованы эти слова.

⁷Фома, чей громкий хохот заставляет засмеяться и остальных, говорит на это: «Бедный Иуда! Да это прямо-таки традиция, что дети тебя не любят! То и дело кто-нибудь из них о тебе высказывается, и всякий раз так неодобрительно!..»^[3]

[3] Например, Вениамин из Магдалы в 184.7 (и в 490.6), Явé-Марциам в 196.6 (и в 365.3–4). В 309.4 читаем: «…Иуде Симонову… к которому Учитель, похоже, обращается через детей…» Среди нехороших людей Иуду помещает (в 584.6) и внук Наума, скорченный ребенок, исцеленный Иисусом.

Иуда до того малодушен, что демонстрирует свой гнев, гнев несправедливый, не сопоставимый с вызвавшими его причиной и поводом, и изливает его, злобно отрывая малыша от коленей Иисуса и с воплем его отбрасывая: «Это случается, когда серьезные вещи превращают в балаган. Неприлично и не на пользу таскать за собой свиту из женщин и внебрачных детей…»

«А вот это неправда. Ты ведь и сам знал его отца. Он был законным и праведным супругом», – строго замечает Варфоломей.

«И что? Разве сейчас он не бродяга, не будущий вор? Разве он не порождает недобрые разговоры у нас за спиной?  Его считают сыном Твоей Матери… А где же супруг Твоей Матери, чтобы оправдать такой возраст сына? Либо его считают сыном одного из нас, и…»

«Хватит. Ты говоришь языком этого мира. А этот мир в своей грязи общается с лягушками, пресмыкающимися, ящерицами, со всеми нечистыми существами… ⁸Иди сюда, Алфей. Не плачь. Иди ко Мне. Я сам понесу тебя на руках».

Боль ребенка велика. Всё его горе отвергаемого матерью сироты, смягченное в эти спокойные дни, оживает с новой силой и выплескивается наружу. Больше, чем от ссадин на лбу и на ладонях, полученных им при падении на каменистую почву, ссадин, которые женщины промывают и целуют, пытаясь его утешить, он плачет о своем горе нелюбимого ребенка. Долгие, мучительные слезы с призыванием умершего отца, мамы… Ох! Бедный ребенок!

Вместе с ним плачу и я, всегда нелюбимая людьми, как и он, находя свое прибежище в Божьих объятьях сегодня, в годовщину похорон моего отца, сегодня, в день, когда несправедливое постановление лишает меня частого Причастия…

Иисус берет его и целует, баюкает, утешает, идя впереди всех в лунном свете с невинным младенцем на руках… Рыдания понемногу стихают, становятся редкими – и в ночной тишине можно расслышать голос Иисуса: «Здесь есть Я, Алфей. Я за всех. Я буду тебе отцом и матерью. Не плачь. Твой отец рядом со Мной и вместе со Мной тебя целует. Ангелы заботятся о тебе, словно матери. Вся наша любовь, вся наша любовь – с тобой, ведь ты хороший и невинный…»

⁹Слышен и хриплый голос одного из троих пришедших из Иппо мужчин: «Учитель добр и притягивает к Себе. А вот Его ученики нет. Пойду-ка я…»

И суровое, обращенное к Искариоту, замечание Зелота: «Видишь, чтó ты натворил?»

А потом, когда только вдова из Афеки остается среди учениц и вздыхает вместе с ними, слышен только затихающий шорох шагов. Это ушли трое из Иппо. И путь продолжается, пока они не останавливаются у широкой пещеры, возможно, пастушеско­го убежища, так как пол ее для сухости устлан слоем недавно срезанного вереска и папоротника.

«Остановимся здесь. Давайте соберем для женщин эту подаренную Провидением постель. А сами можем расположиться тут, снаружи, на траве», – говорит Иисус. Так они и делают на фоне плывущей по небосводу полной луны.