8 июля 1946.

¹Едва начинает светать, когда Иисус просыпается, поднимается и садится на Своем простеньком ложе, сделанном из земли и травы. Затем встает, берет Свои сандалии и плащ, которым укрывался, защищаясь от росы и ночной свежести, и осторожно перешагивает через путаницу ног, рук, туловищ и голов спящих вокруг Него апостолов. Отходит на несколько метров, напрягая зрение и пытаясь рассмотреть, куда Он наступает в этом зыбком рассветном свечении, что под раскидистыми деревьями представляет собой лишь видимость света, и достигает открытой поляны, с которой сквозь просвет между деревьями и скалами проглядывает краешек просыпающегося озера и широкая прогалина неба, которое проясняется, делаясь из серо-голубого, как это свойственно небосводу на ранней заре, лазурным, в то время как на востоке оно уже постепенно приобретает желтоватый оттенок, становящийся всё более четким и насыщенным, пока из желтоватого не превращается в желтовато-розовый, а потом в изящнейший светло-коралловый.

Заря обещает хороший день, несмотря на невесомую дымку, что нехотя уступает свету небесный простор там, на востоке, и распадается на клочки облаков, таких легких, что небесная голубизна никак от них не страдает, а наоборот – украшается ими, как неким орнаментом из белоснежной кисеи, окаймленной золотом и кораллами, непрерывно меняющейся, всё более и более красивой, словно бы она пыталась достичь совершенства в своей мимолетной красоте прежде, чем день разрушит ее ликованием солнца. На западе же кое-какие звезды, хотя уже и лишившиеся своего ночного сияния, всё еще сопротивляются нарастающему свету, и луна, что вот-вот исчезнет за горными хребтами, плывет бледная, потеряв свой блеск, словно гаснущее светило.

²Иисус стоит: босыми ногами на росистой траве, скрестив на груди руки, подняв голову и глядя на то, как светает, Он думает… или духовно собеседует с Отцом. Полная тишина. Такая, что слышно, как на землю падают крупные капли обильной росы.

Иисус опускает лицо, продолжая стоять со скрещенными руками, и еще больше углубляется в напряженные раздумья. Он полностью сконцентрирован в самом Себе. Его широко открытые дивные глаза неподвижно глядят в землю, как будто желая вытянуть у травы какой-то ответ. Но ручаюсь, что они даже не замечают слабого покачивания ее стебельков, которые словно дрожат на утреннем ветерке, словно испытывают озноб подобно тому, кто выходит из сна и потягивается, ворочается, отряхивается, чтобы совсем проснуться, и его нервы и мышцы снова бы взбодрились. Он смотрит и не замечает этого пробуждения диких трав и цветов: их веточек, листьев и венчиков, их зонтиков или кистей, колосков или метёлок. Какие-то представляют собой отдельные чашечки, какие-то звездообразные, либо в форме львиного зева, рóга изобилия, плюмажа или ягод; одни крепко стоят на стебельке, другие нежные и свисают с чужого обвитого ими стебля; некоторые улеглись и ползут по земле; иные объединены в семейства из многочисленных низеньких скромных растений; другие – одиноко стоящие, развесистые, буйных оттенков и повадок; и все они стремятся стряхнуть со своих лепестков капельки росы, теперь уже желая не орошения, а солнца, столь же капризные в своих желаниях, как и в своих наклонностях… В этом они очень похожи на людей, которые никогда не бывают удовлетворены тем, что имеют.

Кажется, будто Иисус слушает. Но, очевидно, Он не слышит ни шелеста поднимающегося ветра, что забавляется, отряхивая и заставляя падать росы, ни всё более громкого щебетания птенцов, что просыпаются и рассказывают о своих ночных снах или обмениваются соображениями о своей теплой уютной колыбели, где среди пуха и мягкого сена эти, вчера еще голые, птенчики обзаводятся первыми перьями или, широко раскрывая непомерно большие клювы, жадно демонстрируют свои красные горлышки и впервые требовательно кричат, прося пищи. Кажется, будто Он слушает. И наверняка не слышит ни первого насмешливого призыва черного дрозда, ни первой нежной песни черноголовки, ни золотистой трели жаворонка, радостно поднимающейся навстречу первому солнцу, ни рассекающих тихий воздух свистов многочисленных ласточек, что оставляют большие скалы, где они устроили гнезда, и начинают ткать полотно своих неустанных полетов с земли на небо. Не слышит даже надрывного крика какой-то сороки, что свешивается с ветки того дуба, возле которого стоит Иисус, и как будто спрашивает Его: «Кто ты? О чем ты думаешь?» и смеется над Ним. Даже это не тревожит Его размышлений.

Но кто не знает про озорство сорок? Эта, уставшая смотреть на какого-то непрошенного гостя на своей лужайке, возможно, ее излюбленного места, отрывает от дуба два растущих на одной ножке красивых жёлудя и с точностью чемпиона по стрельбе роняет их на голову Иисуса. Этот метательный снаряд не тяжел и неспособен поранить, но, учитывая высоту, с какой он летит, он всё же достигает достаточной весомости, чтобы потревожить Мыслителя, который смотрит вверх и видит птицу, что, расправив крылья и комично кланяясь, выражает удовлетворение своим попаданием. Иисус слегка улыбается, качает головой, вздыхает, как бы подытоживая Свои раздумья, трогается с места и начинает ходить взад-вперед. Сорока, разразившись своим насмешливым хе-хе, спускается вниз и принимается хлопать крыльями, шарить и рыться в траве, избавленной от незваного Гостя.

³Иисус ищет какой-нибудь воды. Но не находит. Смиряется и решает возвратиться назад к апостолам, однако, где ее найти, Ему показывают птицы. Они стайками слетают на большущие чашеобразные цветы, каждый из которых представляет собой чашечку, содержащую в себе воду, или садятся на широкие ворсистые листья, что на каждой ворсинке сохранили по капле росы, и там утоляют жажду или совершают свои омовения. Иисус берет пример с них. Набирает в ладони воды из чашечек и умывает ею лицо, срывает широкие ворсистые листья и вытирает ими пыль с разутых ног, чистит сандалии, повязывает их, другими листьями обтирает ладони, пока те не становятся чистыми, и с улыбкой тихо произносит: «Дивные совершенства Создателя!»

Теперь Он, после того как влажной рукой привел в порядок также Свои волосы и бороду, – посвежевший и ухоженный. И пока первый солнечный луч превращает эту лужайку в усыпанный брильянтами ковер, Он идет будить апостолов и женщин.

⁴И те и другие, будучи уставшими, пробуждаются с трудом. Мария, однако, бодрствует, оставаясь неподвижной лишь из-за ребенка, который спит, прижавшись к Ее груди, так что его головка находится у Ее подбородка. И Мать, увидев, что у входа в пещеру появляется Ее Иисус, улыбается Ему Своими нежными небесно-голубыми глазами, покрываясь розовым румянцем от радости Его видеть. Она освобождается от ребенка, который начинает немного хныкать, чувствуя перемещение, встает и идет к Иисусу Своей неслышной, слегка покачивающейся походкой целомудренной голубицы.

«Да благословит Тебя Бог в этот день, Сын Мой».

«Да пребудет с Тобою Бог, Мама. У Тебя была тяжелая ночь?»

«Ничуть. Наоборот, весьма счастливая. Мне казалось, что у Меня на руках маленький Ты… И Мне снилось, что из Твоих уст словно вытекает золотая река, издающая такой сладостный звук, что нельзя описать, и какой-то голос – о, что это был за голос! – как будто говорил: „Вот то Слово, которое обогатит этот мир и даст блаженство тем, кто Его слышит и Ему повинуется. Оно будет спасать, не ограниченное в Своей власти, во времени и в пространстве“. О, Сын Мой! И это Слово – Ты, Мое Дитя! Как Мне удастся столько прожить и столько сделать, чтобы суметь отблагодарить Предвечного, сделавшего Меня Твоей Матерью?»

«Не волнуйся об этом, Мама. Каждое биение Твоего сердца радует Бога. Ты – живая хвала Богу и всегда будешь ею, Мама. Ты благодаришь Его столько, сколько живешь…»

«Мне кажется, этого недостаточно, Иисус. То, что Бог для Меня сделал, так безмерно! Так безмерно! В конце концов, чтó Я такого делаю, чего бы не делали все те добрые женщины, что, подобно Мне, являются Твоими ученицами? Сын Мой, скажи Ты нашему Отцу, чтобы Он дал Мне возможность возблагодарить Его так, как того заслуживает Его дар».

«Мать Моя! Неужели Ты думаешь, что Отец нуждается в том, чтобы Я просил этого для Тебя? Он уже приготовил для Тебя жертву, которую Ты должна будешь принести в качестве этой совершенной хвалы. И Ты будешь совершенной, когда ее принесешь…» 

«Мой Иисус!.. Я понимаю, о чём Ты… Но способна ли Я буду что-либо помыслить в тот час?.. Я, Твоя бедная Мама…»

«Блаженная Невеста вечной Любви! Вот Ты кто, Мама. И в Тебе будет мыслить эта Любовь».

«Ты так говоришь, Сын, и Я полагаюсь на Твое слово. Только Ты… молись за Меня в тот час, которого никто из них не может вместить… и который неминуем… Не так ли? Правда же?»

Пересказать выражение лица Марии во время этого диалога невозможно. Нет такого писателя, что мог бы передать его словами, не испортив слащавостью или нечеткими красками. Лишь тот, у кого есть сердце, и сердце доброе, пускай даже и мужское, способен мысленно придать лицу Марии то настоящее выражение, какое оно имеет в эту минуту.

Иисус смотрит на Нее… Еще одно выражение, не передаваемое бедными словами. И отвечает Ей: «А Ты молись за Меня в час Моей смерти… ⁵Да. Никто из них не может вместить… В этом не их вина. Это Сатана создает дымовые завесы, чтобы они не видели, чтобы были как опьяненные и не понимали, и от этого были не подготовлены… Но Мы с Тобою спасем их, несмотря на козни Сатаны. Отныне Я вверяю их Тебе, Мать Моя. Запомни эти Мои слова: Я вверяю их Тебе. Передаю Тебе Мое наследие. На Земле у Меня нет ничего, кроме Матери, и Я препоручаю Ее Богу: Жертвенный Дар вместе с Моим Жертвенным Даром; а Свою Церковь – ее Я доверяю Тебе, Моя Мать. Будь ей Кормилицей. Недавно Я представил себе, в каком множестве людей возродится за века тот человек из Кериота со всеми его изъянами. И подумал, что кто-нибудь другой, не Иисус, оттолкнул бы его, это порочное существо. Но Я его не оттолкну. Я Иисус. И пока Ты будешь оставаться на Земле второй после Петра как церковной иерархии: он – главный, Ты – первая из всех верующих как Мать Церкви^[1], родившая Меня, Главу этого незримого Тела, – Ты тоже не отталкивай этих многочисленных Иуд, а помогай им и научи Петра, Моих братьев, Иоанна, Иакова, Симона, Филиппа, Варфоломея, Андрея, Фому и Матфея не отталкивать, а помогать. Защищай Меня в Моих последователях и защищай Меня от тех, кто захочет рассеять и расчленить нарождающуюся Церковь. И в веках, о Мать, Ты всё так же оставайся Той, кто ходатайствует и покровительствует, помогает и защищает Мою Церковь, Моих священников, Моих верных от Зла и Наказания, от них самих… Сколько Иуд, о Мать, в грядущих веках! И сколько похожих на слабоумных, что не способны понимать, или на слепых и глухих, что не способны видеть и слышать, или на калек и паралитиков, что не способны пойти… Мать, все они – под Твоим покровом! Ты одна можешь и сумеешь отменить обвинительный вердикт Предвечного об одном и о многих. Ибо Троица никогда и ни в чём не сможет отказать Своему Цветку».

[1] Мария не включена в церковную иерархию. В 199.6 Иисус предсказывает, что Его новорожденная Церковь будет поручена отцовскому авторитету Петра и материнской любви Марии.

«Я так и сделаю, Сын. В том, что зависит от Меня, Ты можешь быть спокоен и идти к Своей цели. Твоя Мама здесь, и Она всегда будет защищать Тебя в Твоей Церкви».

«Да благословит Тебя Бог, Мама… ⁶Пойди сюда! Я соберу Тебе цветов с полными чашечками благоуханной росы, и Ты освежишь ею лицо, как сделал Я. Их приготовил для Нас Наш Всесвятой Отец, а птицы Мне на них указали. Смотри, как всё приносит пользу в упорядоченном Божьем Мироздании! Это близкое к озеру плоскогорье так плодородно благодаря туманам, что поднимаются с Галилейского моря, и благодаря высоким деревьям, что притягивают эти росы, потворствуя такому пышному росту трав и цветов даже среди летнего зноя. Благодаря такому обильному выпадению росы наполняются эти чашечки, чтобы Его возлюбленные чада могли умыть себе лицо… Вот сколько всего заранее устроил Отец для тех, кто Его любит. Держи. Божья вода в Божьих чашечках, чтобы могла освежиться Ева нового Рая».

Иисус срывает эти большущие цветы – не знаю, как они называются, – и выливает в ладони Марии набравшуюся в них воду…

⁷Тем временем остальные привели себя в порядок и идут искать Иисуса, удалившегося на несколько метров от места стоянки.

«Мы готовы, Учитель».

«Хорошо. Давайте пойдем с этой стороны».

«А правильный ли это путь? Леса здесь кончаются, а в тот раз мы шли лесами…» – возражает Иаков Зеведеев.

«Потому что поднимались с озера. Но сейчас мы можем выйти на верную дорогу. Видите? Гамала вон там, между востоком и югом, и единственная дорога – эта. Поскольку оставшиеся три стороны неприступны, если ты не дикая коза».

«Ты прав. Мы обойдем то сухое ущелье, откуда к нам пришли бесноватые», – говорит Филипп.

Они идут быстро и скоро покидают лес, в тени которого ночевали, выходя на каменистую дорогу, проложенную по низу небольшого ущелья, которое углубляется по мере приближения к необычной горе, за которую уцепилась Гамала, горе, обрывистой с трех сторон, а именно: с востока, севера и запада, – и соединяющейся с остальной частью региона этой единственной дорогой, протянувшейся с юга на север высоко между двумя скалистыми и дикими долинами, что отделяют ее от равнины на востоке и от дубовых лесов на западе.

⁸Вместе со стадом роющихся свиней, направляясь к дубравам, проходят многочисленные свинопасы. Скрипя, проезжают груженые тёсанными камнями повозки, которые лениво тянут запряженные в ярмо волы. Скачут отдельные всадники, поднимая облака пыли. Бригады землекопов, оборванных и исхудалых –думаю, большинство из них рабы или по какой-то причине приговоренные к работам, – идут, направляясь на свои работы под строгим присмотром надзирателей. По мере приближения к горе дорога поднимается вверх, и становятся видны прорезающие гору укрепленные оборонительные рвы, похожие на сжимающие ее с боков обручи. Выкопать там такие сооружения должно быть непросто, особенно в отдельных, почти отвесных местах. И всё-таки масса людей работает, восстанавливая уже существующие укрепления, подготавливая новые, нося на своих голых плечах каменные кубы, которые заставляют этих несчастных сгибаться и оставляют на их голых плечах кровавые царапины.

«Да что они делают, эти горожане? Разве военное время, чтобы вести такие работы? Они безумцы!» – переговариваются между собой апостолы, тогда как женщины жалеют этих несчастных полуголых, полуголодных людей, вынужденных надрываться сверх сил.

«Но кто их заставляет работать? Тетрарх или римляне?» – опять вопрошают апостолы и спорят между собой, поскольку представляется, что Гамала, скажем так, независима и от тетрархии Филиппа, и от тетрархии Ирода, и поскольку многим апостолам кажется невозможным, чтобы римляне в чужом краю стали заниматься возведением укреплений, которые завтра могут быть использованы против них самих. И, словно знаменем уже гарантированной победы и национальной славы и независимости, начинают размахивать своим вечным, незыблемым, как маниакальная идея, представлением о временном царстве Мессии.

⁹Они так кричат, что некоторые надзиратели подходят и прислушиваются. Это грубые мужчины, явно не из еврейского племени, многие пожилые, у кое-кого из них шрамы на теле. Но о том, ктó они, говорит презрительный выпад одного из них: «„Наше царство“! Ты слышал, Тит? У-у, носатые! Ваше царство уже рухнуло под этими камнями. Кто в строительстве против врага пользуется услугами врага, тот служит врагу. Слово Публия Корфиния. А если не понимаете, поживите еще – и эти камни разгадают вам загадку», – и он хохочет, поднимая свой кнут, так как видит, что один выбившийся из сил работник шатается и садится, и ударил бы его, если бы его не остановил Иисус, встав перед ним и сказав: «Тебе не позволительно. Он человек, такой же, как ты».

«А Ты кто такой, что вмешиваешься и защищаешь раба?»

«Я – Милосердие. Мое человеческое имя тебе ни о чем не скажет. Но Мое определение напомнит тебе о том, что надо быть милосердным. Ты сказал: „Кто в строительстве против врага пользуется услугами врага, тот служит врагу“. Ты изрек горькую истину. А Я изреку тебе светлую: „Кто не проявит милосердия, тот не найдет милосердия“».

«Ты ритор?»

«Я же сказал тебе: Я Милосердие».

Кое-кто из Гамалы или направляющихся туда говорит: «Это Рабби из Галилеи. Тот, который приказывает болезням, ветрам, водам и бесам, превращает камни в хлеб, и ничто перед Ним не в силах устоять. Бежим скажем о Нем в городе. Пусть придут больные! Пусть у нас прозвучит Его слово, мы ведь тоже Израиль!» И часть из них убегает, а другая часть обступает Учителя.

Прежний надзиратель спрашивает: «Это правда – то, что они о Тебе говорят?»

«Правда».

«Сотвори чудо – и я поверю».

«Чтобы поверить, надо просить не чудес. Чтобы поверить и добиться чуда, надо просить веры. Веры и милости к ближнему».

«Я же язычник…»

«Это не является веской причиной. Ты живешь в Израиле, который тебе платит…»

«За то, что я работаю».

«Нет. За то, что заставляешь работать».

«Я умею заставить работать».

«Да, безжалостно. А ты никогда не думал, что если б ты был не римлянином, а израильтянином, то мог бы оказаться на месте одного из них?»

«Хм!.. Конечно… Но благодаря покровительству богов я не израильтянин».

«Если истинный Бог решит тебя поразить, они не смогут тебя защитить, твои суетные идолы. Ты пока еще жив. Так что будь милосердным, чтобы обрести милость…»

Мужчина сперва хочет возразить, поспорить, но затем презрительно пожимает плечами и, отворачиваясь, отходит, чтобы ударить одного раба, который перестал долбить киркой неподатливый пласт горной породы.

Иисус смотрит на получившего удар несчастного и смотрит на ударившего. Два одинаково и в то же время по-разному сострадательных взгляда. И исполненных такой глубокой печали, что напоминают мне взгляд Иисуса во время Его Страстей. Но что Он может поделать? Не имея возможности вмешаться, Он возобновляет Свой путь с тяжестью на сердце от увиденных несчастий.

¹⁰Зато из Гамалы бегом спускаются горожане, наверное, знатные, и, подойдя к Иисусу, низко кланяются, приглашая Его войти в их город, чтобы поговорить с жителями, которые и сами по себе уже валят толпами.

«Вы можете пойти куда хотите. Они же (и показывает на работников) не могут. Пока прохладно, и местоположение спасает нас от солнца. Пойдемте поближе к тем несчастным, чтобы и они тоже услышали слово Жизни», – отвечает Иисус. И первый трогается с места, возвращаясь назад, а потом поворачивая на неровную тропинку, что идет прямо под гору, туда, где работать тяжелее всего. И тогда Он обращается к знатным людям и говорит: «Если это в вашей власти, прикажите приостановить работу».

«Конечно, это мы можем! Это ведь мы платим, и если заплатим за часы простоя, никто жаловаться не станет», – говорят представители Гамалы и идут обсудить это с надзирателями; и спустя несколько минут я вижу, как те пожимают плечами, словно говоря: «Раз вам так нравится, нам всё равно». И затем свистом дают бригадам какой-то сигнал: очевидно, отбой.

Тем временем Иисус поговорил с другими представителями Гамалы, и я вижу, как они согласно кивают и быстрым шагом уходят, возвращаясь в город.

Работники испуганно сбегаются к надзирателям. «Прекращайте работу. Этот шум досаждает философу», – распоряжается один из них, наверное, самый главный. Работники усталыми глазами глядят на того Человека, кого назвали «философом», и который подарил им передышку.

И этот «философ», глядя на них с сочувствием, отвечает на их взгляды и на слова надзирателя: «Мне не досаждает этот шум, но Меня огорчают их страдания. Идите сюда, чада. Отдохните телом, а главное сердцем возле Божьего Помазанника».

Народ, рабы, осужденные, апостолы и ученики толпятся в свободном пространстве между горой и траншеями, а кому не находится места там, те забираются на более высокий ярус траншей или устраиваются на сваленных на земле больших камнях, менее же удачливые смиряются и выходят на дорогу, куда уже проникают солнечные лучи. Из Гамалы приходят всё новые и новые люди, да еще останавливаются те, кто шел в Гамалу из других мест.

Толпа большая. И сквозь нее пробиваются недавно отходившие: несут тяжелые корзины и сосуды. Они протискиваются к Иисусу, который дал апостолам распоряжение перевести работников в первый ряд. Ставят корзины и амфоры у ног Иисуса.

«Раздайте им эти доброхотные подаяния», – велит Иисус.

«Они получили свою пищу, и там еще остались уксусная вода и хлеб. Когда они слишком много едят, то становятся тяжелы для работы», – кричит какой-то надзиратель.

Иисус глядит на него и повторяет Свое повеление: «Дайте им человеческую еду, а их пищу принесите Мне».

Апостолы, которым помогают желающие, исполняют распоряжение.

Их пища! Что-то наподобие темной, черствой корки, какая и для животных не годится, и немного воды, смешанной с уксусом. Вот чем кормят этих осужденных! Иисус глядит на эту жалкую пищу и велит оставить ее у горы. И смотрит на тех, что вынуждены ее поглощать: истощенные тела, в которых еще держатся одни лишь переразвитые от необычно тяжелого труда мышцы, выпирающие пучками волокон из-под дряблой кожи; лихорадочно блестящие глаза; жадные, почти со звериным оскалом рты, когда они вгрызаются в эту обильную и нежданную здоровую пищу и пьют это вино, настоящее подкрепляющее молодое вино…

Иисус терпеливо ждет, когда они поедят. Ждать приходится недолго, так как их голод таков, что вскоре всё заканчивается.

¹¹Иисус простирает руки: Его обычный жест, чтобы привлечь внимание и водворить тишину, когда Он собирается говорить. И начинает:

«На что падает взгляд человека в этом месте? На долины, прорытые глубже, чем их сотворила природа; на холмы, созданные из рукотворных насыпей и валов; на извилистые дороги, уходящие в гору, словно звериные логова. А для чего всё это? Для того, чтобы сдержать опасность, что приходит неизвестно откуда, но кажется нависающей, словно град с ненастного неба.

Поистине, тут поступили по-человечески, действуя человеческими и даже нечеловеческими силами и средствами, чтобы защититься и подготовить средства нападения, но пренебрегая словами Пророка, который учит свой народ, кáк можно защититься от человеческих напастей более действенными, неземными средствами. Он провозглашает^[2]: „Утешьтесь… утешайте Иерусалим, ибо окончилось его рабство, искуплено его беззаконие, так как он получил от руки Господней вдвое за свои грехи“. И после самого обетования рассказывает, каким образом ему последовать, чтобы оно осуществилось: „Приготовьте пути Господу, выровняйте в пустыне Божьи стези. Всякая долина наполнится, всякая гора опустится, кривые пути станут прямыми, неудобные – гладкими. Тогда явится слава Господня, и все люди без исключения увидят ее, ибо так изрекли уста Господа“. Слова, подхваченные Божьим человеком, Иоанном Крестителем, и затихшие на его устах только с его смертью.

[2] Здесь и далее цитируется Ис. 40:1–8.

Вот, о люди, истинная защита от человеческих напастей. Не оружие против оружия, не оборона против нападения, не гордость и не жестокость. А оружие сверхъестественное, а добродетели, достигаемые в уединении, то есть внутри человеческого существа, наедине с самим собой, когда наше я трудится над освящением себя, воздвигая горы любви, понижая вершины гордыни, выравнивая пути, искривленные невоздержанностью, устраняя со своей дороги преграды чувственности. Тогда явится слава Господа, и человек обретет Божью защиту от козней врагов: духовных и физических. Что такое эти несколько рвов, несколько скатов, несколько укреплений против Божьего наказания, вызван­ного нечестием или даже просто равнодушием людей? Против тех наказаний, что могут носить имя римлян, а некогда носили имена вавилонян или филистимлян, или египтян, но в действительности являются исключительно наказаниями свыше, и наказания эти вызваны чрезмерной гордыней, чувственностью, алчностью, ложью, себялюбием, непослушанием святому Закону Десятословия. Даже самого сильного человека может убить какая-нибудь муха, даже самый укрепленный город может быть захвачен, когда у того или у другого больше нет Божьего покровительства, когда вследствие грехов человека или города оно прекратилось или было отвергнуто.

¹²А еще Пророк говорит: „Всякий человек – как трава, и вся его слава – словно полевой цветок. Засохнет трава, завянет цветок, едва лишь коснется его дыхание Господа“.

Сегодня вы по Моему настоянию смотрите с жалостью на этих людей, на которых до вчерашнего дня смотрели как на механизмы, принужденные на вас работать. Сегодня из-за того, что Я подвел их к вам как братьев к братьям, бедных братьев к вам, богатым и счастливым, сегодня вы видите в них тех, кем они являются: людей. Во многих сердцах презрение или безразличие сменились состраданием. Но загляните в них поглубже, сквозь эту угнетенную плоть. Под нею, внутри них есть душа, разум, чувства, как у вас. Когда-то они были подобны вам: здоровые, свободные, счастливые. Потом они уже такими не были. Ибо, если жизнь человека – как засыхающая трава, то еще более недолговечно его благополучие. Те, кто сегодня здоров, завтра могут стать больными; те, кто сегодня свободен, завтра могут оказаться рабами; те, кто сегодня счастлив, завтра могут стать несчастными.

Конечно, среди них есть виновные. Но не осуждайте их проступки и не радуйтесь, что они отбывают наказание. Завтра в силу многих причин вы сами можете оказаться виновными и будете вынуждены понести суровое наказание. Поэтому будьте милосердны, вы ведь не знаете вашего завтра, которое может быть совсем не таким, как ваше настоящее, так что, возможно, вам придется испытать всяческую нужду в Божественном и человеческом милосердии. Будьте склонны к любви и прощению. На Земле нет человека, который не нуждался бы в прощении: от Бога и от кого-нибудь из своих ближних. Поэтому прощайте, чтобы быть прощенными.

¹³Еще Пророк говорит: „Трава засыхает, цветок увядает, но слово Господа пребудет вовек“.

Вот оружие и защита: предвечное Слово, ставшее законом для каждого вашего действия. Воздвигните этот настоящий вал против нависающей опасности – и будете спасены. А значит примите это Слово, Того, кто говорит с вами, но примите Его не внешним образом, на один час в стенах вашего города, а в свое сердце, навсегда, ибо Я Тот, кто знает и действует со властию. Я – добрый Пастух, пасу то стадо, что Мне доверилось, и никем не пренебрегаю: ни малыми; ни уставшими; ни теми, кто ранен или потрёпан судьбой; ни теми, кто оплакивает свои ошибки; ни теми, кто, будучи богат и счастлив, от всего отрешается ради истинного богатства и счастья: служить Богу до самой смерти.

Дух Господа на Мне, ибо Господь послал Меня объявить смиренным Благую Весть, исцелить сокрушенных сердцем, проповедовать свободу рабам, избавление узникам^[3]. И Меня нельзя назвать возмутителем спокойствия, Я ведь не призываю к восстанию и не побуждаю рабов и узников к бегству, но учу находящихся в цепях и в рабстве людей истинному избавлению, истинной свободе, той, что не может быть отнята и даже ограничена, той, что возрастает тем сильнее, чем более человек ей предаётся: свободе духовной, избавлению от греха, кротости в скорби, умению видеть Бога за теми людьми, что заковывают в цепи, умению верить, что Бог любит любящих Его и прощает там, где человек не простит, умению уповать на вечное пристанище в награду тем, кто способен быть добрым в своем несчастии, готов каяться в своих грехах и оставаться верным Господу.

[3] Прямая цитата из Ис. 61:1.

Не плачьте, Я обращаюсь, в первую очередь, к вам. Я пришел, чтобы утешить, собрать отвергнутых, внести свет в их потёмки, мир – в их души, чтобы дать надежду на обитель радости и тем, кто кается, и тем, кто невиновен. Нет такого прошлого, что помешало бы этому Настоящему, ожидающему на Небе тех, кто умеет послужить Господу в том состоянии, в котором находится.

¹⁴Это не трудно, о бедные чада, послужить Господу. Он сам дал вам простой способ послужить Ему, потому что хочет, чтобы вы были счастливы на Небе. Служить Господу – значит любить. Любить волю Божью, раз вы любите Бога. Божья воля скрывается даже в самых, на первый взгляд, человеческих вещах. Ведь если – обращаюсь к вам, которые, быть может, пролили кровь братьев, – ведь если, очевидно, не было Божьей воли, чтобы вы были жестокими, то теперь Его воля в том, чтобы вы в своем искуплении погасили свои долги перед Любовью. Ведь если, очевидно, не было Божьей воли, чтобы вы восставали на своих врагов, то теперь Его воля, чтобы вы сделались смиренными, так же как некогда во вред себе были гордыми. Ведь если, очевидно, не было Божьей воли, чтобы вы с помощью обмана, большого или мелкого, присваивали себе то, что было не вашим, то теперь Божья воля в том, чтобы вы были наказаны, дабы не предстать перед Богом со своим грехом на сердце.

И об этом не должны забывать нынешние счастливцы, те, что чувствуют себя уверенно, те, что из-за этой глупой уверенности не приготавливают в себе самих Царства Божьего – и в час испытания окажутся как дети, далеко ушедшие от Отцовского дома: во власти бури, под бичами скорбей.

¹⁵Поступайте же все по правде и поднимите свои взоры к Отчему Дому, к Небесному Царству, и когда его врата распахнет Пришедший их открыть, оно не преминет принять любого, кто достиг праведности. Изувеченные телесно, калеки, скопцы, а также изувеченные духовно, калеки и скопцы в смысле духовных способностей, изъятые из Израиля^[4], не бойтесь, что вам нет места в Небесном Царстве. Телесные увечья, уродства и неполноценности уйдут вместе с плотью. Душевные увечья, такие как тюрьма и рабство, тоже однажды прекратятся. Духовные же, то есть последствия прошлых грехов, исправляются с помощью благой воли. И физические увечья ничего не значат в Божьих глазах, и духовные исчезают перед Его взором, если их покрывает раскаяние с любовью.

[4] Калеки и скопцы не допускались к служению при алтаре (что уже упоминалось в 96.6 и 419.7) и к религиозным собраниям (211.7).

Также больше не является препятствием к служению Господу, если кто не принадлежит святому Народу. Ибо наступило время, когда земные границы исчезают перед лицом единого Царства, Царства всех царств и народов, которое соберет все народы в один-единственный и превратит его в свой новый народ. Тот народ, из которого будут исключены лишь те, кто пытается обманывать Господа ложным почитанием Его Десятословия, коему могут следовать все люди благой воли, будь то евреи, язычники или идолопоклонники. Поскольку там, где есть благая воля, там есть и естественная тяга к правде, а кто тянется к правде, тому будет нетрудно поклоняться Богу, коль скоро он придет к Его познанию, бережно относиться к Его Имени, освящать свои праздники, почитать родителей, не убивать, не красть, не лжесвидетельствовать, не быть прелюбодеем и блудником, не жаждать того, что ему не принадлежит. И если до сих пор он так не поступал, то отныне и впредь будет поступать, дабы его душа была спасена, и он мог бы обрести свое место на Небе. Сказано: „Я дам им место в Моем Доме, если они держатся Моего завета, и сделаю их счастливыми”^[5]. И это сказано о всех людях святой воли, так как Святой святых есть общий для всех людей Отец.

[5] Ср. Ис. 56:4–7.

¹⁶Я всё сказал. У Меня нет денег для этих людей. Да они им и не принесли бы пользы. Но вас, жителей Гамалы, что так продвинулись на пути ко Господу с того первого раза, как мы с вами повстречались, Я попрошу возвести более стóящую защиту для вашего города, которая состоит в том, чтобы любить друг друга и этих людей, поддерживая их во Имя Мое, пока они ради вас несут тяготы. Сделаете это?»

«Да, Господин», – гудит толпа.

«Тогда пойдемте. Я бы не стал входить в ваши стены, если бы черствость ваших сердец ответила на Мою просьбу отрицатель­но. А вы, остающиеся, будьте благословенны… Идемте…»

И Он возвращается на дорогу, теперь уже полностью освещенную солнцем, и поднимается к городу, построенному почти что в скале, словно город пещерных людей, но всё же с весьма ухоженными домами и прекрасными видами, различающимися между собой в зависимости от точки, откуда смотреть: на горы Авранитиды или на Галилейское море, на далекий Большой Ермон или на зеленую Иорданскую долину. В городе прохладно благодаря особенности его постройки, его высоте и его улицам, защищающим от знойного солнца. Он больше похож не на город, а на какой-то громадный замок, на вереницу крепостей – до того его дома, наполовину сложенные из камня, наполовину выдолбленные в скале, внешне напоминают укрепления.

На главной, самой высокой площади, – это наивысшая точка города, и оттого глаз наслаждается лежащей перед ним широкой панорамой гор, лесов, озер и рек, – больные жители Гамалы. Иисус идет и исцеляет…