ЕВАНГЕЛИЕ КАК ОНО БЫЛО МНЕ ЯВЛЕНО
465. В Вифсаиде с тайным поручением для Порфирии. Спешное отбытие в Капернаум
1 августа 1946.
1«Направь лодку к Вифсаиде», – велит Иисус, сидя с Иоанном в лодочке, прямо в какой-то ореховой скорлупе, посреди озера, которое медленно светлеет на фоне занимающегося дня.
Иоанн повинуется без слов. Довольно энергичный ветерок надувает маленький парус и здорово подгоняет лодку, которая аж кренится на борт – до того быстро она движется. Восточный берег с быстротой проносится мимо, и всё сильнее приближается изгиб северной стороны озера.
«Пристáнь к берегу не доходя селения. Я хочу зайти к Порфирии, так чтобы другие Меня не видели, а ты отправляйся на наше обычное место и жди Меня в лодке».
«Хорошо, Учитель. А если меня кто-нибудь увидит?»
«Задержи их всех, не говоря, где Я. Я скоро».
Иоанн подыскивает на побережье удобное место для причаливания и находит его в том, что осталось, именно осталось от песчанистого потока, из которого люди брали песок на какие-то свои нужды, в результате чего получилась бухточка в несколько метров, где лодка может пристать к берегу, возвышающемуся над водой сантиметров на пятьдесят. Он направляется туда. Лодка слегка трется о дно, но удается подойти вплотную, и Иоанн подтаскивает ее к берегу, ухватившись за торчащий из песка корень.
Иисус спрыгивает на берег. Иоанн с силой упирается в него веслом, чтобы снова столкнуть лодку в озеро. Получается. Он поднимает лицо, озаренное его доброй улыбкой, и говорит: «До встречи, Учитель».
«До встречи, Иоанн», – и Иисус уходит в заросли, тогда как Иоанн лавирует на своей лодочке.
2Иисус, удалившись от берега, проходит через огороды по задворкам Вифсаиды. Идет быстро, стараясь не заходить в селение в тот момент, когда оно оживает. Добирается, никого не встретив, до дома Петра. Стучится в кухонную дверь. Через несколько секунд голова Порфирии осторожно показывается над оградкой крыши. Она видит – и испускает удивленное «ох!» Собирает ладонью свои распущенные по плечам роскошные волосы – единственная ее красота, – и, как была босая, бежит вниз по лесенке в своем наспех надетом утреннем туалете.
«Господь! Ты! Один?»
«Да, Порфирия. А где Марциам?»
«Спит. Спит еще. Наш мальчик немного грустный, немного вялый… и я его слегка щажу. Опять же возраст… Растет… Пока спит, он не думает и не плачет…»
«Часто плачет?»
«Да, Учитель. Я думаю, это его теперешняя слабость. И пытаюсь его подкрепить… и утешить… Но он говорит: „Я остался один[1]. Все те, кого я люблю, ушли. Когда больше не будет Иисуса…“ – и говорит это так, как будто Ты собираешься нас покинуть… Конечно… в его жизни было много горя… А я, а Симон – мы же его любим… очень. Поверь, Учитель».
[1] После кончины дедушки (см. 443).
«Знаю. Но душа его чувствительна… Порфирия, мне нужно поговорить с тобой как раз об этом. Поэтому Я и пришел без Симона, в такой час. Куда мы можем пойти поговорить, так чтобы Марциам нас не слышал, и никто не мешал?»
«Господь… У меня только… моя спальня, либо помещение для сетей… Наверху Марциам, я тоже там была, потому что, спасаясь от жары, мы ушли спать туда, наверх…»
«Пойдем в помещение для сетей. Оно подальше, и Марциам нас не услышит, даже если проснется».
«Идем, Господь», – и Порфирия ведет Его в большой сарай, в котором навалено всего понемногу: сети, весла, запасы провизии, сено для овец, ткацкий станок…
Порфирия спешит освободить нечто наподобие стола, приставленного к стене, и смахивает с него пыль клочком пакли, чтобы Учитель мог сесть.
«Не обязательно, женщина. Я не устал».
Порфирия поднимает свои кроткие глаза на истомившееся, усталое лицо Иисуса и, кажется, хочет сказать: «Ты определенно устал». Но, привыкшая к молчанию, ничего не говорит.
3«Послушай, Порфирия. Ты добрая женщина и хорошая ученица. Я очень полюбил тебя, как только узнал, и с большой радостью принял тебя в ученицы, и доверил тебе мальчика. Знаю, что ты благоразумна и добродетельна как немногие. И знаю, что ты умеешь молчать. Редчайшая добродетель среди женщин. По всем этим причинам Я и пришел поговорить с тобой тайком и поверить тебе кое-что, о чём никто не знает, даже апостолы и даже Симон. Поверить это тебе, поскольку Я должен рассказать, как тебе всё уладить в будущем с Марциамом… и со всеми… Уверен, ты не подведешь своего Учителя в том, о чём Он тебя просит, и будешь, как всегда, благоразумной…»
Порфирия, слыша этот панегирик от своего Господа, стала прямо-таки пунцовой и в силах лишь согласно кивать головой, будучи слишком взволнованной – она, такая застенчивая и привыкшая всё время находиться под давлением превосходящей воли, которую ей навязывали, не интересуясь, согласна ли она сама ее принять… – будучи слишком взволнованной, чтобы выразить свое согласие словами.
«Порфирия… Я больше никогда не вернусь в эти края. Больше никогда до того, как всё совершится… Ты ведь знаешь, не правда ли, чтó должно совершиться?..»
При этих словах Порфирия отпускает свои волосы, которые она так и держала левой рукой собранными на затылке, и издает скорее даже не крик, а рыдание, но подавляет его, поднеся обе ладони к лицу и одновременно опускаясь на колени со стоном: «Знаю, Господи, мой Боже…» – и беззвучно плачет, что можно понять только по слезам, просачивающимся на пол сквозь прижатые к лицу пальцы.
«Не плачь, Порфирия. Ведь для того Я и пришел. Я готов… и готовы те, которые, служа Злу, на самом деле послужат Добру, потому что вызовут к жизни час Искупления. Он мог бы состояться даже сейчас, поскольку и Я, и они подготовились… и всякий новый протекающий час или грядущее событие послужат только… усовершенствованию их преступления… и Моего Жертвоприношения. Но и эти часы, пока еще многочисленные, что протекут перед тем часом, они тоже нужны… Надо еще кое-что закончить и досказать, чтобы всё необходимое для Моего узнавания было исполнено… Но сюда Я уже не вернусь… Последний раз гляжу на эти края… и последний раз захожу в этот честный дом… Не плачь… Мне не хотелось уходить, не попрощавшись с тобой и не дав тебе благословения твоего Учителя. Я возьму с Собой Марциама. Возьму его с Собой сейчас, идя к финикийским границам, и потом, когда спущусь в Иудею на праздник Кущей. У Меня будет достаточно вариантов, как отослать его обратно до разгара зимы. Бедное дитя! Он порадуется какое-то время Моему обществу. 4А потом… Порфирия, Марциаму лучше не присутствовать, когда настанет Мой час. Поэтому ты не отпускай его на Пасху…»
«Предписание, Господь…»
«Я освобождаю его от этого предписания. Я Учитель, Порфирия, и Я Бог, ты ведь знаешь. Как Бог Я могу заранее разрешить некое несоблюдение, которое даже и не является таковым, поскольку Я дозволяю его по справедливому основанию. Послушание Моему повелению – это уже само по себе оправдание в несоблюдении предписания, так как послушание Богу – и это еще одна жертва для Марциама – всегда важнее любого другого дела. К тому же, Я Учитель. Не хорош тот учитель, который не умеет оценить способности и реакции своего ученика и не задумывается о последствиях, какие может у него вызвать усилие, превосходящее его возможности. Даже наставляя в добродетели, нужно быть осторожными и не ждать слишком многого, чего не может дать духовное развитие и общее состояние сил человека. Требуя слишком высокой добродетели или духовного самообладания, превышающего достигнутую человеком меру духовных, душевных и даже физических сил, можно вызвать трату уже накопленных сил, так что сам человек может надломиться во всех своих трёх составах: духовном, душевном и физическом. Марциам, бедный ребенок, уже слишком много страдал и познал слишком много жестокости от себе подобных, так что почти ненавидит их. Он был бы не в силах вынести зрелище Моих Страстей: моря скорбящей любви, в котором Я омою грехи мира, и моря сатанинской ненависти, что попытается поглотить всех тех, кого Я полюбил, и перечеркнуть все Мои наставнические труды. Истинно говорю тебе, что даже самые стойкие дрогнут перед этим напором Сатаны, по крайней мере, на короткое время… Но Я не хочу, чтобы Марциам поддался и отхлебнул из этой волны отчаяния… Он невинный… и дорог Мне… Я очень жалею тех, кто уже перенес страдания, бóльшие, чем позволяли их силы… Я призвал в потусторонний мир душу Иоанна из Эндора…»
«Иоанн умер? О! Марциам исписал для него много свитков… Еще одна скорбь для мальчика!..»
«Я сам скажу ему о смерти Иоанна… Я говорил, что изъял его из этой жизни, чтобы также и его сохранить от потрясения того часа. Иоанн тоже ведь слишком пострадал от людей. Зачем снова пробуждать уснувшие чувства? Бог добр. Он испытывает Своих чад, но Он не какой-то безрассудный исследователь… О, если бы люди умели поступать так же! Насколько меньше было бы погубленных сердец или даже просто опасных потрясений… Но вернемся к Марциаму: он не должен приходить на будущую Пасху. Ты пока ничего не говори. Когда настанет срок, скажешь ему так: „Учитель повелел мне не отправлять тебя в Иерусалим. И обещает тебе особенную награду, если ты Его послушаешься“. Марциам хороший, и он послушается… 5Порфирия, вот чего Я от тебя хочу: твоего молчания, твоей верности, твоей любви».
«Всё, что пожелаешь, мой Господь. Ты и так слишком почтил Свою бедную рабу… Я столько не заслуживаю… Иди с миром, Учитель и Бог. Я сделаю так, как Ты хочешь…» Но горе ее одолевает, и она валится лицом в землю – до этого она, не вставая с колен, сидела на пятках и не отрываясь глядела в лицо Иисуса, – утыкается в землю, покрывшись копной своих угольно-черных волос, и громко рыдает: «Но горе-то какое, Учитель! Ой, какое горе! Что будет-то! Что будет-то с миром! И что с нами, которые Тебя любят! И что с Твоей рабой! Единственный! Единственный, кто меня действительно любил! никогда не относился ко мне с пренебрежением! никогда мною не командовал! Общался со мной, как с другими женщинами, со мной: такой невежественной, жалкой, глупой! О! я и Марциам, ведь именно Марциам сказал мне об этом первый, а потом нас успокаивали… Все говорили, что это не может быть правдой… Все: Симон, Нафанаил, Филипп… их жены… а они знают, они умные… и Симон… да! мой Симон, раз Ты его выбрал, должен же что-то значить!.. и все! все говорили, что этого не может быть… А сейчас Ты сам это говоришь, Сам это говоришь… и в Твоих словах нельзя сомневаться…» Она прямо безутешна в своем горе, и это оставляет сильное впечатление.
Иисус наклоняется над ней и кладет ладонь на голову: «Не плачь так… Марциам услышит… Знаю… Никто в это не верит, никто не решается поверить… и причина их неверия – та же самая их ученость и та же самая их любовь. Но таковы дела… Порфирия, Я пойду. А перед тем, как покинуть, Я тебя благословлю на день нынешний и навсегда. Всё время помни, что Я тебя полюбил и что Я был доволен твоей любовью ко Мне. Не говорю тебе: удержись в этой любви. Знаю, что ты это сделаешь, потому что память о твоем Учителе всегда будет твоей отрадой, и в ней ты будешь находить прибежище. Твоей отрадой и твоим успокоением даже в смертный час. Вспомни тогда, что твой Учитель умер, чтобы открыть тебе Рай, и что Он ждет тебя там… Ну, поднимайся. Я пойду разбужу Марциама и займу его. А ты устрани следы своих слез, а потом присоединяйся к нам. Иоанн ждет Меня, чтобы доставить в Капернаум. Если что-то хочешь передать Симону, приготовь. Не забудь, что ему понадобится его теплая одежда…»
Порфирия, натура истинно покорная и готовая слушаться, целует ступни Иисуса и делает движение, чтобы встать; тут прилив любви заставляет ее забыться, и она, ярко покраснев, берет обе ладони Иисуса и целует их и один, и два, и десять раз. Потом встает и дает Ему уйти…
6Иисус выходит, поднимается на террасу и заходит под своего рода балдахин из растянутых на веревках парусов, под которыми две постели. Марциам еще спит: почти лицом вниз, прижавшись им к маленькой подушке. Видны лишь его смуглая скула и длинная худая рука, лежащая поверх закрывающей его простыни. Иисус, усевшись на пол возле этой лежанки, слегка поглаживает растрепанные пряди, падающие на бледную щеку спящего, который шевелится, но пока не просыпается. Иисус повторяет Свое действие, а затем наклоняется поцеловать теперь уже открывшийся лоб. Марциам открывает глаза и видит рядом с собой склонившегося над ним Иисуса. Он как будто не верит, возможно, думая, что это сон, но Иисус называет его по имени, и тогда юноша садится, бросаясь Иисусу в объятия, и укрывается в них…
«Ты здесь, Учитель?»
«Пришел тебя забрать, чтобы взять с Собой на несколько месяцев. Ты доволен?»
«О! А Симон?»
«В Капернауме. Я прибыл с Иоанном…»
«Он тоже вернулся? Он будет счастлив! Я отдам ему то, что написал».
«Я говорю не об Иоанне из Эндора, а об Иоанне Зеведееве. Ты не рад?»
«Да нет, он мне нравится. Но тот, другой… наверное, больше…»
«Почему, Марциам? Иоанн Зеведеев такой добрый».
«Да, но тот такой несчастный, я ведь тоже был очень несчастным, да и сейчас еще немного… Страдающие люди понимают друг друга и любят…»
«Был бы ты рад узнать, что он больше не страдает и что он очень счастлив?»
«Конечно был бы. Но он может быть счастлив, только если он с Тобой. Либо… Неужели он умер, Господь?»
«И в мирном состоянии, и надо радоваться этому и не быть эгоистами, потому что он умер как праведник, и потому что теперь его дух больше не разлучён с нашим. У нас есть еще один друг, который за нас молится».
На лице Марциама, действительно худом и бледном, выступают две большие слезы, но он всё же тихо произносит: «Это правда».
Иисус не продолжает эту тему, и не делает замечаний относительно физического и душевного состояния Марциама, явно ослабленного. Напротив, Он говорит: «Ну, идем. Я уже поговорил с Порфирией. Она наверняка успела собрать твою одежду. Ты тоже приведи себя в порядок, а то Иоанн ждет нас. Сделаем Симону сюрприз. Не его ли вон та лодка, что возвращается в Капернаум? Наверное, рыбачил на обратном пути…»
«Это она, точно. Куда мы пойдем, Господь?»
«На север, а потом в Иудею».
«Надолго?»
«Надолго».
Марциам, воодушевленный идеей остаться с Иисусом, быстро встает и бегом спускается к озеру умываться и, возвращаясь с еще мокрыми волосами, кричит: «Я видел Иоанна. Он помахал мне рукой. Он в устье, в тростниках…»
«Идем».
7Они спускаются вниз. Порфирия заканчивает завязывать два мешка и поясняет: «Я решила передать теплые вещи потом через моего брата, он зайдет на праздник Кущей в Гефсиманию. Вам будет полегче ходить: тебе и отцу», – и, затягивая ремни, кивком показывает, чтó она им приготовила: молоко, хлеб, фрукты…
«Мы всё заберем, а поедим в лодке. Хочу успеть, пока на берегу еще не людно. Прощай, Порфирия. Да будет с тобой всегда Божье благословение и мир праведных. Пошли, Марциам»…
Они быстро пересекают короткий участок улицы, и пока Марциам идет за Иоанном, Иисус направляется к лодке; те двое, выбежав из зарослей тростника, немедленно к Нему присоединяются, запрыгивают в лодку и сразу же упираются веслом, чтобы выбраться на глубину.
Их короткое плаванье скоро завершается, и они останавливаются на прибрежной полоске Капернаума в ожидании лодки Петра, которая вот-вот прибудет. Ранний час избавляет их от натиска людей, и они могут спокойно поесть своего хлеба и фруктов, растянувшись на песке в тени лодки.
Симон не узнаёт эту лодочку и потому понимает, что здесь Иисус, только когда выходит на берег и видит, как Тот поднимается из-за лодки.
«Учитель! И ты, Марциам?! Давно вы тут?»
«Только что. Я проходил через Вифсаиду. Давай быстрее. Нужно немедленно отправляться…»
Петр смотрит на Него и ничего не говорит. Вместе с товарищами они выгружают из его лодки пойманную рыбу, мешки с одеждой, включая мешок Иоанна, который, наконец, может переодеться. Симон что-то еще спрашивает у работника, который делает ему знак, словно говоря: «Подожди…»
Они идут к дому. Заходят. Сбегаются оставшиеся апостолы.
«Поторопитесь. Сразу отправимся. Берите всё, потому что сюда мы не вернемся», – распоряжается Иисус.
Апостолы переглядываются между собой, и обе их группы изъясняются языком жестов. Однако они повинуются. Более того, думаю, что их поспешное послушание объясняется тем, что они хотят иметь возможность поговорить друг с другом в других комнатах…
8Иисус остается в кухне с Марциамом и прощается с хозяевами дома. Но не говорит им: «Я больше не вернусь», так же как, проходя по улице, не говорит этого тем из жителей Капернаума, кто Его видит и здоровается. Он просто приветствует их, как делает это всякий раз, когда уходит. Останавливается только у дома Иаира. Но Иаир еще не вернулся…
У родника встречает старушку[2], живущую рядом с домом матери маленького Алфея, и говорит ей: «Скоро сюда прибудет одна вдова. Будет искать тебя. Она собирается тут обосноваться. Подружись с ней; и от всего сердца, свято любите мальчика и его братьев… во имя Мое…»
[2] Старушка из 449.6, 9, возмущавшаяся поведением матери Алфея. Вдова – Сара, богатая женщина из Афеки (450.7 и далее).
И снова пускается в путь со словами: «Мне хотелось бы попрощаться со всеми детьми…»
«Ты можешь это сделать, Учитель. Почему Ты не отдохнул? Ты очень устал. Лицо у Тебя бледное, и глаза уставшие. На Тебя это плохо подействует… Опять становится жарко, а Ты, конечно, не поспал ни в Тивериаде, ни там… у Хузы…»
«Не могу, Симон. Я должен идти в другие места, а времени мало…»
Они возле берега. Иисус подзывает работников Петра и прощается с ними, распорядившись, чтобы они перегнали ту лодочку в селение перед Иппо и вернули ее Саулу, сыну Захарии.
Он выбирает тенистую дорогу, что тянется вдоль реки. Следует по ней до развилки, а дальше идет по этой стороне.
«Куда мы идем, Господь?» – спрашивает Симон, до тех пор вполголоса говоривший со своими товарищами.
«К Иуде с Анной, а затем в Хоразин. Хочу попрощаться с Моими хорошими друзьями…»
Апостолы снова переглядываются и снова переговариваются вполголоса.
9Наконец, Иаков Алфеев отделяется и догоняет Иисуса, шедшего с Марциамом впереди всех. «Брат, мы уже не вернемся в эти края, раз Ты говоришь, что хочешь попрощаться с друзьями? Мы хотим знать».
«Вы определенно вернетесь. Но через много месяцев».
«А Ты?»
Иисус делает уклончивый жест… Марциам скромно отстает, присоединяясь к остальным. То есть, ко всем, кроме Иакова Алфеева, который идет с Иисусом, и Искариота, который идет один, в хвосте, словно против воли и довольно мрачный.
«Брат, что у Тебя приключилось?» – говорит Иаков, кладя руку на плечо Иисуса.
«Почему ты спрашиваешь?»
«Потому что… Не знаю. Мы все себя спрашиваем. Ты как будто другой… Пришел с одним Иоанном… Симон сказал, что Ты гостил у Хузы… Не отдыхаешь… Мало с кем здороваешься… Похоже, Ты не хочешь сюда возвращаться… И Твое лицо… Мы больше не заслуживаем того, чтобы знать? Даже я… Ты ведь меня любил… Ты сказал мне то, что знаю только я один…»
«Я тебя по-прежнему люблю. Но мне нечего сказать. Я потерял на день больше, чем рассчитывал, и навёрстываю».
«Нужно было идти на север?»
«Да, брат».
«В таком случае… О! Ты страдал. Я чувствую…»
Иисус обнимает за плечи Своего двоюродного брата: «Умер Иоанн из Эндора. Знаешь?»
«Мне рассказал Симон, пока я складывал одежду. А еще?..»
«Я разлучился с Матерью».
«А еще?» Иаков ниже ростом, поэтому смотрит на Иисуса снизу вверх: настойчиво-вопросительно.
«А еще Я рад, что нахожусь с тобой, с вами, с Марциамом. Я буду держать его при Себе несколько месяцев. Ему это нужно. Он печален и страдает. Видел его?»
«Да. Но это всё это не то… Не хочешь говорить – не важно. Я Тебя люблю, даже если Ты общаешься со мной не как с другом…»
«Иаков, ты Мне больше, чем друг. Но Моему сердцу нужно отдохнуть…»
«А значит не говорить о том, что вызывает у Тебя боль. Я понял. Это Иуда – причина Твоей боли?»
«Иуда? Твой брат?»
«Нет, другой».
«С чего этот вопрос?»
«Не знаю. Пока Тебя не было, Иуду несколько раз спрашивал какой-то посыльный, неизвестно чей. Тот всё время отказывался его видеть, но…»
«У вас всякий поступок Иуды – обязательно какое-то преступление. Почему вы пренебрегаете человеколюбием?..»
«Потому что очень уж он мрачный, мутный. Товарищей избегает. Непутёвый он…»
«Оставь его. Он с нами больше двух лет и всегда был таким… Подумай, как будут счастливы эти двое стариков. А знаешь, зачем Я туда иду? Хочу представить им маленького плотника из Хоразина…»
Они удаляются, продолжая разговаривать. За ними группой подходят апостолы, они подождали Иуду, чтобы не оставлять его одного сзади, хотя он настолько явно скучает, что это никак не вызывает желания находиться с ним рядом.