28 августа 1946.

¹Не могу сказать, в каком месте Самарии мы находимся. Несомненно, что в самом центре Самарийских гор, хотя они и не слишком высоки. Более высокие горы с их довольно крутыми вершинами, что высятся на фоне проясняющегося неба, расположены южнее.

Апостолы, насколько это возможно, шагают около Иисуса. Однако тропинка, идя кратчайшим путем, частенько этого не позволяет, и их группа постоянно то собирается, то распадается.

В горах много пастухов со своими стадами, и именно к ним обращаются апостолы с вопросом, действительно ли это всё та же тропа, что приводит к караванному пути, идущему в Пеллу со стороны моря. Те, несмотря на то что самаритяне, отвечают на их вопросы всегда без грубости. ²А один, возле пересечения тропинок, идущих во всех направлениях, чтобы потом опять разветвиться на других перекрестках, даже говорит: «Скоро я спускаюсь в долину. Отдохните немного – и мы пойдем вместе. Если вы потеряетесь в этих горах… это будет нехорошо… – он понижает голос и добавляет: – Разбойники… – и оглядывается кругом, словно боится, что они тут рядом и ему угрожают. Затем, ободрившись, снова говорит: – В эту паломническую пору они спускаются и расходятся с подошв Гаризима и Гевала. И всегда находят чем заняться, несмотря на то что римляне усиливают на дорогах дозоры… ведь всё время есть люди, которые избегают торных дорог, желая идти побыстрее или по иным причинам».

«Много у вас грабителей, да?» – говорит Филипп с многозначительной улыбочкой.

«Думаешь, они самаритяне, ты, галилеянин?» – немедленно реагирует задетый за живое пастух.

Вмешивается Искариот, ведь именно он был инициатором такого изменения маршрута, и теперь он чувствует себя обязанным устранить всякое досадное недоумение. «Нет, нет! Это всё потому, что, зная ваше гостеприимство, люди, делающие злое в других местах, приходят сюда скрываться. Как будто бы… вся ваша область была местом убежища. Эти злодеи хорошо знают, что никто: ни галилеянин, ни иудей, – не станет их тут преследовать, чем и пользуются. И даже природа им помогает. Эти горы…»

«А! я думал, вы имеете в виду… Но горы – да, очень им помогают. Эти две, самые высокие к тому же… Да… но сколько их к нам приходит из Адомина и из ущелья Эфраима! Из всех племен, эх-хе-хе!.. А солдаты Рима хитрые… не спешат разворошить их гнездо. Про их логова могут знать и проникать туда одни только змеи да орлы. И рассказывают страшные вещи. Да вы садитесь. Я дам вам молока… Да, я самаритянин, но я тоже знаю Пятикнижие! И не оскорблю тех, кто не оскорбляет. Вы… не оскорбляете, хотя вы иудеи и галилеяне. ³А говорят, что восстал какой-то Пророк, который учит любить друг друга. Если б я не понимал, что по мнению книжников и фарисеев Израиля мы прокляты – так они считают, – то сказал бы, как говорят некоторые, что в Нем к нам вернулись, чтобы снова ожить, великие пророки, любившие нас, несмотря на то что мы самаритяне. Но я в это не верю… Вот молоко… Тем не менее, я желал бы встретиться с этим Пророком. Говорят, будто другой пророк, тот, что скрывался в наших пределах и кого предали не мы – тем, кто нас оскорбляет, следовало бы это помнить, – говаривал, что этот восставший в Израиле Пророк больше, чем Илия. Он называл Его Божьим Агнцем, Христом. И кое-какие самаритяне из Сихема, пообщавшись с Ним, говорят о Нем удивительные вещи, а многие отправились на главные дороги, думая, что Он будет идти мимо. Более того – и такое происходит впервые, – даже иудеи, фарисеи и законоучители в каждом городе нас расспрашивали, говоря, что если мы Его заметим, нам надо бежать вперед и сообщить о Его приходе, поскольку они хотят устроить Ему большой праздник».

Апостолы украдкой переглядываются, однако благоразумно молчат. Иуда, сверкая своими черными, полными торжествующего блеска глазами, как будто говорит: «Слышали? Теперь-то убедились, что я прав?»

Пастух продолжает разговор: «Вы наверняка Его знаете. Откуда идете?»

«С верхней Галилеи», – быстро отвечает Иуда.

«А! вы… Нет, ты же не галилеянин».

«Мы из разных мест. Ходили в паломничество к могилам наших ученых мужей».

«А! Наверное, вы ученики… А этот Человек – не рабби ли Он сам?» – говорит он, указывая на Иисуса.

«Мы ученики, ты правильно сказал. Да, этот Человек – рабби. Но ты же знаешь, один рабби может отличаться от другого…»

«Знаю. Конечно, Он молод, и Ему еще предстоит учиться у великих законоучителей вашего Храма», – и в этом притяжательном местоимении слышна явная нотка презрения.

Но Иуда, всегда такой склонный к возражениям, демонстрирует удивительную уступчивость. Остальные в разговор не вступают, Иисус выглядит ушедшим в себя, и оттого этот укол не вызывает ответной реакции. Иуда же, напротив, отвечает с улыбкой: «Он действительно очень молод. Но Он самый мудрый из нас, – ⁴и чтобы положить конец беседе, которая рискует стать небезопасной, говорит: – Ты еще долго здесь пробудешь? А то мы хотели бы к ночи спуститься вниз».

«Нет. Я приду. Соберу овец и приду».

«Хорошо. Мы пока пойдем дальше…» – он, а вместе с ним и остальные, поднимается, и они сразу выходят на свою тропинку.

И когда между ним и пастухом оказывается густой перелесок, он начинает смеяться и сквозь смех говорит: «Как же легко разыграть этих людей! Теперь-то вы убедились, что я не лгал и вел себя не глупо?»

«Нет, не лгал… зато солгал сейчас».

«Солгал? Нет. Как ты можешь так говорить, Филипп? Я сумел сказать правду, не обращая ее во вред. Разве мы пришли не из верхней Галилеи? Разве мы не из разных мест? Разве мы не ходили однажды поклониться могилам ученых мужей, и нас не закидали камнями? И разве не шли мы там поблизости даже во время последнего путешествия к Гискале? Разве я отрицал, что Иисус – рабби? Разве я не сказал, что Он мудрее всех нас?.. Произнося это, я радовался в душе и думал, что, говоря: „нас”, я наношу оскорбление нашим рабби, которые все хуже Учителя, хотя сами они Его учителем не считают, и одновременно разыгрывал пастуха… А-ха-ха! Надо знать, как это преподнести… и тогда можно сказать всё, не прегрешая и не причиняя вреда».

Иуда Алфеев делает недовольную гримасу и говорит: «Для меня это всё равно значит солгать».

«Ну да! Конечно! И я это сделал! Но ты же слыхал, а? Они отбросили свои предубеждения, неприязни, свою спесь, чтобы упросить самаритян предупредить их о прохождении Учителя и устроить Ему у границ праздник! Ха, ха! Вот так праздник!»

«Да уж праздник! Они тоже сумели, говоря ложь, говорить и думать о некоторой истине… Иуда из Кериота прав», – реагирует Фома.

Иисус оборачивается и говорит: «Да. Это их обычай, и ненавистный: обманывать. Но выдавать одно за другое даже с благой целью – всё равно предосудительно. Неужели ты думаешь, что Господь нуждается в этом, чтобы защитить Своего Мессию? Не ври больше, даже с благой целью. Душа привыкает выдумывать ложь, а уста – произносить ее. Не надо, Иуда. Избегай неискренности».

«Постараюсь, Учитель. ⁵Но сейчас давайте помолчим: пастух спешит к нам навстречу».

В самом деле, появляется пастух в сопровождении пастушка и собаки, он гонит перед собой овец, которые, почувствовав близость овчарни, принимаются бежать вприпрыжку, блеют и натыкаются друг на друга, с трудом протискиваясь между апостолами и чуть не сбивая их с ног. Останавливается он лишь тогда, когда ему с помощью мальчика и собаки удается обуздать своих овец и собрать их, чтобы они не разбрелись или не стали спускаться в долину самостоятельно.

«Самые глупые животные, какие есть на земле. Однако очень полезные! – говорит он, вытирая пот и вздыхая: – Эх, если бы здесь был Рубен! А с этим одним мальчишкой!..» Он качает головой, спускаясь вслед за овцами, которых собака и мальчик, идя во главе стада, удерживают вместе. И сам с собой рассуждает: «Если б я умудрился найти Его, того Пророка, я бы поговорил с Ним, хоть я и самаритянин…»

«И что бы ты Ему сказал?» – спрашивает Иисус.

«Сказал бы: „Была у меня жена, хорошая, как горная вода для жаждущего, и Всевышний забрал ее у меня. Была дочь, добрая, как мать, но ее заметил один римлянин, захотел взять себе в жены и увез далеко. Был мальчик-первенец, он был для меня всем… но в один дождливый день он поскользнулся на горе, сломал себе позвоночник и не может двигаться, а теперь заболел еще и внутренней болезнью, и врачи говорят, что он умрет. Я не спрашиваю у Тебя, за что Предвечный меня наказал. Но прошу Тебя исцелить моего сына”».

«И ты веришь, что Он мог бы его исцелить?»

«Да, конечно, верю! Но я Его никогда не увижу…»

«Почему ты в этом уверен? Он ведь не самаритянин».

«Он праведник. Говорят, Он Сын Божий».

«Но вы ведь в лице ваших отцов оскорбили Бога».

«Это правда. Но сказано также, что Бог простит Грех человека, послав Искупителя. Это обещание мы вычитываем в Пятикнижии, рядом с осуждением Адама и Евы^[1]. И Книга повторяет его снова и снова. Если Он прощает тот грех, то неужели не умилосердится надо мной, чей грех только в том, что я родился самаритянином? Я верю, что если бы Мессия узнал о моем горе, то сжалился бы надо мной».
[1] Быт. 3:15.

Иисус улыбается, но ничего не говорит. Апостолы тоже понимающе улыбаются, однако пастух этого не замечает.

⁶«Значит, тот мальчик – не твой сын?» – интересуется затем Иисус.

«Нет. Это сын одной вдовы: у нее восемь ребят, и она живет впроголодь. Я взял его как помощника… и как сына… чтобы не остаться одному после… когда Рубен уже будет в могиле…» – и он вздыхает.

«А если б твой сын исцелился, как бы ты поступил с этим?»

«Оставил бы. Он добрый, и мне его жаль… – он понижает голос и говорит: – Он-то не знает… Но его отец умер на галерах».

«Что же он сделал, чтобы заслужить их?»

«По своей воле ничего. Но его повозка наехала на пьяного солдата, и его обвинили в том, что он сделал это намеренно…»

«Откуда вы знаете, что он умер?»

«О, на галере долго не протянешь! Но до нас дошло и определенное известие благодаря одному купцу из Самарии, который видел, как его мертвым вынули из колодок и бросили в море возле Столпов».

«И ты в самом деле оставил бы его у себя?»

«Готов поклясться. Он несчастен, и я несчастен. И не один я, другие тоже взяли сыновей у вдовы, и она осталась с тремя девочками. Всё равно слишком много. Но лучше жить вчетвером, чем вдвенадцатером… Хотя мне нет нужды клясться!.. Рубен умрет…»

⁷Уже видна дорога и на ней масса паломников, спешащих к местам привала. Близок вечер.

«У Тебя есть где ночевать?» – спрашивает пастух.

«По правде говоря, нет».

«Я бы сказал Тебе: „Приходи ко мне”, но мой дом мал для всех. Однако загон огромный».

«Пусть Бог воздаст тебе, как если бы ты Меня приютил. Но Я продолжу путь до тех пор, пока не зайдет луна».

«Как хочешь. А Ты не боишься заблудиться? И столкнуться с плохими людьми?»

«От разбойников Меня защищает Моя бедность и бедность Моих товарищей. Что касается дороги, Я доверяюсь ангелу паломников».

«Мне надо идти перед моим стадом, мальчик пока еще не справляется… А на дороге полно повозок…» – и он бежит вперед, чтобы отвести овец в безопасное место.

«Учитель, сейчас самое неприятное. Нам надо преодолеть участок пути среди людей…» – шепчут апостолы.

Вот они на дороге позади овечек, что идут гуськом, зажатые между горою с одной стороны и прутом пастуха и сторожевой собакой с другой. Мальчик теперь рядом с Иисусом, который успевает его приласкать.

Доходят до развилки. Пастух остановил стадо и говорит: «Вот. Эта дорога – для Тебя. А эта – моя. Но если пойдешь в сторону селения, то найдешь там третью: по ней быстрее дойти до ближайшей деревни. Смотри: видишь тот гигантский сикомор? Иди дотуда, а потом поворачивай направо. Увидишь площадочку с родником, а после нее – дом, черный от сажи. Там живет кузнец. За его домом та самая дорога. Не ошибешься. Прощай».

«Прощай. Ты был добр, и Бог тебя утешит».

Пастух отправляется по своей дороге, Иисус по Своей. Первый в окружении овец, Второй в окружении апостолов. Два пастуха посреди своих стад…

⁸Теперь они уже разошлись, заслоненные друг от друга кучкой домов, что втиснулись между главной дорогой, по которой пошел пастух, и этой улочкой, идущей вглубь бедной окраины селения, думаю, самой бедной… безмолвной, уединенной… Бедный народ уже в своих домах, и сквозь приоткрытые двери видны кухонные огни… В дымке сумерек наступает вечер.

«Мы остановимся сразу за селением, – говорит Иуда. – Я вижу там в полях какие-то дома».

«Нет, лучше пойти дальше». Мнения разделились.

Они дошли до родника и спешат к нему, чтобы умыться и наполнить фляжки. Вот кузнец запирает свою почерневшую мастерскую. Вот дорога, что идет в сторону полей… Они уходят по ней.

Как вдруг издалека, из селения доносится крик.

«Рабби! Рабби! Мой сын! Земляки! Идите сюда! Где этот Паломник?»

«Да они нас ищут, Господь! Что Ты сделал?»

«Бегите. Если доберемся до того леса, нас никто уже не увидит».

Они бегут прямо через луг с лежащим на нем последним скошенным сеном, достигают какого-то холмика, карабкаются на него и исчезают, преследуемые голосами – теперь их много, – принадлежащими людям, которые высыпали из селения и больше зовут, чем ищут, поскольку в сумерках многое уже пропадает из вида. Голоса останавливаются у подножия холмика.

«Это был тот Рабби, что приходил в Сихем^[2], говорю вам. Это мог быть только Он. А я Его не узнал. Рабби! Рабби! Рабби! Позволь, я поклонюсь Тебе! Скажи мне, где Ты скрываешься!»
[2] И в Сихарь, вероятно, бывший его пригородом (см. 143–146 и 193).

Отвечает лишь эхо, и кажется, будто оно говорит: «Абби! Абби! Абби!», превращая последнее слово в «небеса»^[3].
[3] По схожести итальянских слов celi (скрываешься) и cieli (небеса).

«Но Он не может быть далеко, – говорит кузнец, – Он прошел передо мной незадолго до того, как прибежал ты…»

«И тем не менее, Его нет. Сам видишь. Дорога безлюдна. Он должен был идти именно по ней».

«Не может Он быть в лесу?»

«Нет. Он торопился…» Затем он призывает на помощь свою собаку, командуя ей: «Ищи! Ищи!» И на мгновение кажется, будто собака в состоянии обнаружить их убежище, поскольку, обнюхав луг, она направляется к лесу. Но потом животное озадаченно останавливается, подняв лапу и нюхая воздух… а после, не знаю чем введенное в заблуждение, с лаем устремляется совершенно в противоположном направлении, а следом люди…

⁹«О! хвала Господу! – восклицают апостолы, облегченно вздыхая, и не могут удержаться, чтобы не спросить Учителя: – Да что же Ты сделал, Господь? – чуть ли не браня Его за это: – Ведь Ты понимаешь: это благо, что на Тебя не донесли, а Сам…»

«Неужели Я не должен был вознаградить веру? И разве не хорошо, что обо Мне думают, будто Я на пути, что ведет из Дотана в Пеллу? Неужели вы не понимаете, что больше им ничего не известно?»

«Это так. Ты прав! А если бы Тебя обнаружил этот зверь?»

«Ох, Симон! И ты думаешь, что Тот, кто даже на расстоянии повелевает болезнями и стихиями и изгоняет бесов, не в силах отдать повеление какому-то животному? Давайте-ка теперь постараемся выйти на дорогу после изгиба, который она делает. Они нас больше не увидят. Идемте».

И они почти что наощупь продвигаются по той рощице, что на холме, пока не возвращаются на свою дорогу: узкую, белеющую в свете восходящей луны, далекую от селения, которое полностью скрывается за холмом…