21 сентября 1946.

¹«Ты и впрямь хочешь пойти по этой дороге? Мне это по многим причинам кажется неблагоразумным…» – возражает Искариот.

«По каким? Разве не приходили ко Мне, даже в Капернаум, люди из этих селений, ища здравия и мудрости? Разве они не такие же Божьи создания?»

«Да, но… С Твоей стороны неосмотрительно слишком близко подходить к Махерону… Это место гибельное для врагов Ирода».

«Махерон далеко. И у Меня нет времени до него дойти. Мне хотелось бы дойти до Петры и далее… Но удастся пройти лишь половину пути, а то и меньше. Так или иначе, но мы пойдем…» 

«Иосиф советовал Тебе…»

«Держаться охраняемых дорог. Этот путь в Заиорданье как раз из тех, которые римляне как следует охраняют. Я не труслив, Иуда, но и не опрометчив».

«А я бы не стал на них полагаться. Я бы не удалялся от Иерусалима. Я бы…»

«Да оставь ты в покое Учителя. Это Он Учитель, а мы Его ученики. Где это видано, чтобы ученик давал советы Учителю?» – говорит Иаков Зеведеев.

«Где? Не так уж давно твой брат сказал Учителю не ходить в Ахор, и Тот его послушал^[1]. Теперь пусть послушает меня».
[1] В 379.2. Далее Иуда ссылается уже на свои уловки (см. гл. 481).

«Ты завистлив и дерзок. Если мой брат высказался и был услышан, это означает, что его слова были правильны, и к ним следовало прислушаться. Было достаточно взглянуть на Иоанна в тот день, чтобы понять, что прислушаться к нему было правильным делом!»

«О! он со всей своей мудростью ни разу не сумел Его защитить и никогда не сумеет. Я же, напротив, только что это сделал по пути в Иерусалим».

«Ты исполнял свой долг. Мой брат тоже исполнил бы его при случае, но другим способом, потому что он не умеет лгать даже ради блага, и я рад за него…»

«Ты меня оскорбляешь. Называешь меня лжецом…»

«Ай! а ты хочешь, чтобы я назвал тебя искренним при том, что ты так ловко соврал и не покраснел?»

«Я это делал…»

«Да, знаю, знаю! Чтобы спасти Учителя. Но мне это не нравится, и никому из нас не нравится. Нам ближе простой ответ старика^[2]. Мы предпочтем промолчать, пусть нас назовут глупцами, даже злоумышленниками, но не солгать. А то начнешь с хорошего, а закончишь чем-нибудь нехорошим».
[2] То есть Анании, см. 496.3.

«Если кто и злодей или глупец, то не я».

²«Хватит! Даже будучи правы, вы в конечном счете оказываетесь неправыми иной неправотой, нежели та, которой вы попрекаете, ведь это неправота по отношению к человеколюбию. То, что Я думаю об искренности, все вы знаете. То, чего требую в отношении человеколюбия, – тоже. Идемте. Эти ваши споры для Меня более болезненны, чем нападки врагов».

И явно рассерженный Иисус быстрым шагом уходит вперед один по дороге, которую, и не будучи археологом, можно определить как построенную римлянами. Она идет на юг почти прямолинейно и теряется из виду между двумя цепями довольно заметных гор. Дорога однообразная, темная из-за подступающих к ней вплотную лесистых склонов, не дающих открыться горизонту, но весьма ухоженная. То и дело попадается римский мост, переброшенный через потоки и речушки, что, очевидно, стекают к Иордану или к Мертвому морю, точно не знаю, поскольку горы мешают мне что-либо увидеть на западе, где должны находиться и река, и море. Попадаются по дороге и караваны – караваны, поднимающиеся, возможно, от Красного моря и идущие Бог знает куда со множеством верблюдов, погонщиков и купцов, на вид сильно отличающихся от евреев.

Иисус всё так же впереди, один. За Ним, разделившись на две группы, идут, разговаривая между собой, апостолы. Галилеяне впереди. Позади – иудеи плюс Андрей с Иоанном и два присоединившихся к ним ученика. В одной группе пытаются утешать Иакова, остающегося в подавленном настроении после строгого выговора Учителя, в другой – убедить Иуду не быть всё время таким упрямым и вызывающим. И обе группы единодушно советуют обоим подвергшимся упреку пойти к Учителю и примириться с Ним.

«Я? Да я сейчас же пойду. Я знаю, что прав. Знаю свои дела. Ведь не я делал злые намеки. И пойду», – говорит Искариот. Он уверен в себе, я бы сказала: нагло уверен. Он ускоряет шаг, чтобы догнать Иисуса. Я спрашиваю себя еще раз, был ли он в те дни уже готов к предательству и находился ли уже в заговоре с врагами Христа…

Иаков, вообще говоря, менее виновный, напротив, настолько обескуражен тем, что опечалил Учителя, что ему не хватает смелости пойти вперед. Он смотрит на своего Учителя, который сейчас разговаривает с Иудой… Смотрит на Него, и на его лице читается явное желание услышать слово Его прощения. Но сама его любовь – искренняя, постоянная, сильная – заставляет его ощущать свой проступок непростительным.

³Теперь обе группы соединились, и Симон Зелот, Андрей, Фома и Иоанн тоже говорят: «Да ладно! Будто ты Его не знаешь! Он уже тебя простил!» А пожилой и мудрый Варфоломей, рассуждая с большой проницательностью, говорит, положив руку на плечо Иакова: «А я тебе скажу: Он беспристрастно упрекнул вас обоих, чтобы не вызывать дальнейших бурь. Но Его сердце обращалось с упреком только к Иуде».

«Всё верно, Толмай! Мой Брат изводит Сам себя, терпя этого человека, упорно желая его образумить, и изо всех сил пытается сделать так, чтобы он выглядел… как один из нас. Учитель – Он, а я… это я… Но будь я на Его месте – о! этот человек из Кериота не находился бы с нами!» – произносит Фаддей, и молнии сверкают в его прекрасных глазах, напоминающих глаза Христа.

«Ты считаешь? Ты подозреваешь? Что именно?» – доносится с разных сторон.

«Ничего. Ничего определенного. Но этот человек мне не нравится».

«Он тебе никогда не нравился, брат. Какое-то бессознательное отвращение, которое возникло при первой встрече, ты ведь мне в этом признавался. Оно противоречит любви. Тебе надо бы преодолеть его, хотя бы для того, чтобы порадовать Иисуса», – спокойно и убедительно говорит Иаков Алфеев.

⁴«Ты прав, но… у меня не получается. Иди сюда, Иаков, пойдем к моему Брату», – Иуда Алфеев решительно берет Иакова Зеведеева за руку и тянет за собой.

Иуда, услышав, что они приближаются, оборачивается и затем что-то говорит Иисусу. Иисус останавливается и ждет их. Иуда лукаво взирает на убитого горем апостола.

«Извини, отойди немного. Мне нужно поговорить с моим Братом», – говорит Фаддей. Сама фраза вежливая, но сказана очень сухим тоном.

Иуда усмехается, потом, слегка пожав плечами, возвращается назад и присоединяется к остальным.

«Иисус, мы грешны…» – говорит иуда Фаддей.

«Это я грешен, а не ты», – бормочет Иаков, опустив голову.

«Мы грешны, Иаков, поскольку я подумал, я одобрял и несу в сердце то, что ты высказал. Поэтому я тоже грешен. Ведь из моего сердца исходит осуждение в адрес Иуды и оскверняет мое человеколюбие… Иисус, не скажешь ли Ты чего-нибудь Твоим апостолам, которые признают свой грех?»

«Что Я могу такого сказать, чего бы вы уже не знали? Неужто Мои слова изменят ваше отношение к товарищу?»

«Нет. Не более, чем сам он меняется от того, что Ты ему говоришь», – искренне отвечает Ему Его двоюродный брат за себя и за остальных.

«Оставь это, Иуда, оставь. Это я совершил ошибку. Речь обо мне, и мне надо беспокоиться о себе, а не о других. Учитель, не сердись на меня…»

⁵«Иаков, Я хотел бы от тебя и от всех одного. Мне очень горько от всего того непонимания, которое Я встречаю… от всего этого упрямого сопротивления. Вы же сами видите… На каждое место, доставляющее Мне радость, приходится три, где Меня ее лишают и прогоняют, словно какого-то злодея. Но хотя бы от вас Я хотел бы получать то понимание, то сопереживание, каких Я не получаю от остальных. Тягостно, что мир не любит Меня, что Я задыхаюсь от всей этой ненависти, неприязни, враждебности, подозрительности, что Меня окружает, от всякого рода безобразий, от человеческого себялюбия, от всего того, что Мне позволяет вытерпеть только Моя беспредельная любовь к человеку. Но это Я еще как-то терплю. Я пришел, чтобы перенести это от тех, кто ненавидит Спасение. Но вы-то! Нет, этого Я не могу выносить! Того, что вы неспособны любить друг друга и потому неспособны Меня понять. Того, что вы не сопереживаете Моему духу, не стремитесь делать то, что делаю Я.

Неужели все вы считаете, неужели вы можете поверить в то, что Я не вижу прегрешений Иуды, что Я чего-то о нем не знаю? Будьте уверены, это не так. Но, если бы Я хотел каких-то совершенных духом, Я воплотил бы ангелов и жил бы, окруженный ими. Я смог бы это сделать. Было бы это подлинным благом? Нет. С Моей стороны это было бы эгоизмом и презрением. Я бы избежал скорби, которую доставляют Мне ваши несовершенства, и отнесся бы с презрением к людям, которых сотворил Мой Отец и которых Он так любит, что послал Меня их спасать. А по отношению к человеку это было бы вредно для его будущего. Завершив Свое служение, Я снова бы поднялся со Своими ангелами на Небо, но что осталось бы в качестве продолжения Моей миссии, и кто? Кто из людей смог бы попытаться сделать то, чему Я учу, если один только Бог и ангелы могли бы дать пример новой жизни, управляемой духом?

Необходимо было, чтобы Я сам облекся плотью, дабы убедить людей, что они при желании способны быть целомудренными и святыми во всех отношениях. И необходимо было, чтобы Я взял несколько человек, таких вот, тех, кто своим духом откликнулся на призыв Моего духа, невзирая на то, богатые они или бедные, ученые или невежественные, горожане или селяне. Взял бы их такими, какие есть, а Моя и их собственная воля медленно преобразила бы их в наставников других людей.

Человек может поверить человеку: тому, которого он видит. Человеку, так низко павшему, трудно поверить Богу, которого он не видит. На Синае еще не успели затихнуть громы, а у подножия горы уже возникло идолопоклонство… Еще не успел умереть Моисей, на чье лицо невозможно было смотреть, а они уже согрешили против Закона. Но когда вы, превратившись в наставников, будете служить примером, свидетельством, закваской среди людей, они уже не смогут заявить: „Это спустившиеся к людям боги, и мы не в состоянии им подражать”. Они должны будут сказать: „Это люди, подобные нам. Несомненно, у них те же влечения и наклонности, что и у нас, та же раздражимость, и всё же они умеют противостоять этим влечениям и наклонностям и реагируют на всё совсем по-другому, не так грубо, как мы”. И убедятся, что человек способен обóжиться, лишь бы он захотел вступить на Божьи пути.

Посмотрите на язычников и идолопоклонников. Разве весь их Олимп, разве все их идолы сделали их лучше? Нет. Потому что они, если неверующие, говорят, что их боги – это сказка, если же верующие, то думают: „Они боги, а я-то человек”, – и не пытаются им подражать. Вы же старайтесь становиться вторыми Иисусами^[3]. И не торопитесь. Человек от разумного животного до существа духовного развивается медленно. Сочувствуйте, сочувствуйте друг другу! Никто не совершенен, только Бог.
[3] У МВ – altri Me.

⁶А теперь всё прошло, не правда ли? Преображайте себя посредством твердой воли, подражая Симону Ионину, который меньше чем за год проделал гигантский путь. И при этом… Кто из вас был более приземленным, чем Симон со всеми недостатками его очень земной человеческой природы?»

«Это правда, Иисус. Этот муж – предмет моего постоянного изучения. И моего восхищения», – признается Фаддей.

«Да. Я с ним с самого детства и знаю его, как будто он мой брат. Но сейчас передо мной новый Симон. Признаюсь Тебе, что когда Ты сказал, что он будет нашим главой, я, и не только я, остался в недоумении. Он казался мне менее всех подходящим. Симон в сравнении с другим Симоном и Нафанаилом! Симон в сравнении с моим братом и Твоими братьями! Прежде всего с этими пятью! Мне казалось, это просто какая-то ошибка… Сейчас я скажу, что Ты был прав». 

«И вы видите Симона лишь на поверхности! А Я вижу его глубину. До совершенства ему еще надо много сделать и многое перенести. Но хотел бы Я, чтобы у всех была его благая воля, его простота, его смирение и его любовь…»

Иисус смотрит вперед и как будто что-то видит. Уйдя в Свои думы, Он улыбается тому, что видит. Потом опускает взгляд на Иакова и улыбается ему.

«Значит… я прощен?!»

«Если б можно было простить всех, как тебя… Вон тот город – это, должно быть, Есевон. Тот мужчина сказал: после моста с тремя пролетами будет город. Подождем остальных, чтобы войти в город вместе».