27 августа 1946.

¹Погода и правда сдержала свои обещания и разрешилась тоскливым мелким и назойливым дождем. Те, кто на повозках, защищены хорошо. Но те, кто передвигаются пешком или верхом на осликах, мокнут и испытывают от этого неудобства, особенно те, кому помимо докучливого дождя, от которого мокнут голова и плечи, достается еще и от липкой и всё более жидкой грязи, что набивается в сандалии, облепляет щиколотки и брызжет на одежду. Паломники натянули на голову, а то и сложили вдвое плащи или одеяла, и выглядят все как множество монахов в капюшонах.

Иисус с Иоанном, пешие, здорово вымокли. Однако больше беспокоятся о том, чтобы уберечь свои мешки, где лежит сменная одежда, чем самих себя. Так они добираются до Энганнима и принимаются искать апостолов, разделившись, чтобы скорее их найти.

²Находит их Иоанн, точнее, находит он Иакова Зеведеева, который запасался провизией на субботу.

«Мы были в раздумье. И, если бы с вами не увиделись, то вернулись бы назад, несмотря на субботу… Где Учитель?»

«Пошел вас искать. Кто первый найдет, должен подойти к кузнице».

«В таком случае… Смотри. Мы вон в том доме. У доброй женщины с тремя дочерями. Сразу иди к Учителю и сюда… – Иаков понижает голос и шепчет, оглядываясь кругом: – Здесь много фарисеев… и… очевидно, с недобрыми намерениями. Нас расспрашивали, почему Его нет с нами. Хотели разузнать, ушел ли Он вперед или отстал. Сначала мы сказали: „Не знаем“. Нам не поверили. И это было справедливо, ведь как это мы можем говорить, что не знаем, где Он? Тогда Искариот – он-то не сильно стесняется – заявил: „Он ушел вперед“; а поскольку их это не убедило, и они давай спрашивать: с кем, с чем, когда ушел, ведь известно, что в прошлую пятницу Он был около Гискалы, – он и сказал: „В Птолемаиде сел на корабль, вот и обогнал нас. Сойдет в Яффе и войдет в Иерусалим через Дамасские ворота, чтобы сразу отправиться к Иосифу Аримафейскому в его дом в Бетзете“».

«Да зачем так много неправды?» – возмущенно удивляется Иоанн.

«Кто его знает? Мы и сами ему это сказали. А он засмеялся и говорит: „Око за око, зуб за зуб, а ложь – за ложь. Лишь бы Учитель был в безопасности. Они Его ищут, чтобы навредить Ему. Я знаю“. Петр ему заметил, что упоминание имени Иосифа может причинить беспокойство и ему. Но Иуда ответил: „Они прибегут туда и, увидев изумление Иосифа, поймут, что это неправда“. „Тогда они возненавидят тебя за такую злую шутку над ними…“ – возразили мы ему. Но он засмеялся и сказал: „О! мне смешна их ненависть. Я знаю, как ее обезвредить…“ Но ступай, Иоанн. Постарайся найти Учителя и приходи с Ним. Дождь нам в помощь. Фарисеи сидят по домам, чтобы не замочить своих необъятных облачений…»

Иоанн отдает брату мешок и уже срывается с места. Однако Иаков, удерживая его, говорит: «И не рассказывай Учителю про это вранье Иуды. Даже если оно высказано с благой целью, это всё равно вранье. А Учитель ненавидит всякую ложь…»

«Не расскажу», – и Иоанн убегает.

Иаков сказал правду. Богатые люди уже в домах. По улицам в поисках убежища мечется один только бедный народ…

³Иисус под аркой возле кузницы. Иоанн подходит к Нему и говорит: «Идем быстрее. Я их нашел. Сможем переодеться в сухую одежду». Больше в оправдание своей спешки он ничего не говорит.

Скоро они оказываются у дома. Заходят в дверь, оставленную приоткрытой. Там, сразу за нею, оказываются одиннадцать апостолов, которые обступают Иисуса, как будто не видели Его много месяцев. Хозяйка дома, маленькая увядшая женщина, подглядывает через не совсем затворенную дверь.

«Мир вам», – с улыбкой говорит Иисус и обнимает их одинаково приветливо. Все говорят одновременно, желая много всего рассказать. Но Петр поднимает голос: «Тише! Оставьте Его в покое. Разве не видите, как Он промок и устал?» И обращается к Учителю: «Я велел приготовить Тебе горячую баню и… дай мне сюда этот промокший плащ… и теплые вещи. Я взял их из Твоего мешка…» Затем оборачивается к внутренней части дома и кричит: «Эй! женщина! Наш Гость прибыл. Принеси воды, а об остальном я сам позабочусь».

И женщина, робкая, как все, перенесшие страдания – а ее лицо говорит о том, что она страдала, – молча идет через коридор в сопровождении троих девушек, похожих на нее своей хрупкостью и выражением лица, чтобы зайти на кухню и взять котелки, наполненные кипящей водой.

«Иди сюда, Учитель. И ты тоже, Иоанн. Вы холодные, как утопленники. Но я велел заварить можжевельник с уксусом и влить это в воду. Помогает».

Действительно, когда несли котелки, из них шел запах уксуса и других ароматических веществ. 

Входя в комнатушку, где стоят две широкие бадьи (то есть две деревянные лохани, возможно, предназначенные для стирки), Иисус смотрит на выходящую со своими дочерями женщину и здоровается с ней: «Мир тебе и твоим дочкам. И да вознаградит тебя Господь».

«Спасибо, Господин…» – говорит она и исчезает.

Петр входит вместе с Иисусом и Иоанном. Притворяет дверь и шепчет: «Будь осторожен, она не знает, ктó Ты… Мы все – паломники, а Ты – просто рабби, мы Твои друзья. По сути, это верно… Не более чем… хм! ну да! не более чем замаскированная правда… Слишком много фарисеев и… слишком сильно Тобой интересуются. Приводи себя в порядок… После поговорим», – и он уходит, оставив их одних и возвратившись к сидящим в небольшой комнате товарищам.

⁴«И что теперь? Что нам сказать Учителю? Если скажем, что мы наврали, Он огорчится. Но… и не сказать нельзя», – говорит Петр.

«Не надо жертвовать собой! Я соврал, я и скажу об этом».

«И сделаешь Его еще печальнее. Ты не заметил, какой Он грустный?»

«Заметил. Но это по причине усталости… К тому же… Я и самим фарисеям способен заявить: „Я вам наврал“. Это всё пустяки. Важно, чтобы Ему не пришлось страдать».

«Я бы не говорил ничего. Никому. Если скажешь Ему, у тебя не получится это скрыть. Если им – не получится избавить Его от их козней…» – замечает Филипп.

«Увидим», – уверенно произносит Иуда.

⁵Проходит немного времени, и возвращается Иисус: в сухой одежде, отдохнувший после бани. За Ним приходит Иоанн.

Разговаривают обо всем, что произошло с апостолами и с Учителем и Иоанном. Но никто не упоминает о фарисеях, пока Иуда не говорит: «Учитель, я определенно знаю, что Тебя искали те, кто Тебя ненавидит. И чтобы Тебя избавить, я распространил слух, будто Ты идешь в Иерусалим не обычными путями, а морем до Яффы… Они сбегутся туда, ах! ах!»

«Но зачем врать?»

«А они зачем врут?»

«Они это они, а ты не такой, ты не должен быть, как они…» 

«Учитель, я всего лишь тот, кто знает их и любит Тебя. Ты хочешь погубить Себя? Я готов это предотвратить. Послушай меня внимательно и почувствуй в моих словах мое сердце. Ты завтра не будешь отсюда выходить…»

«Завтра суббота…»

«Хорошо. Но Ты отсюда выходить не будешь. Отдохнешь…»

«Всё, кроме греха, Иуда. Никакое соображение не заставит Меня согласиться пренебречь освящением субботы».

«Они…»

«Пусть делают, что хотят. А Я не согрешу. Если бы Я это сделал, то помимо греха, который стал бы Меня тяготить, Я дал бы им в руки оружие на Мою погибель. Ты не помнишь, что они уже называют Меня осквернителем субботы?»

«Учитель прав», – говорят остальные.

«Ладно… Ты проведешь субботу, как пожелаешь. Но с дорогой так не получится. Мы не пойдем по пути, каким ходят все, Учитель. Послушай меня. Сбей их с толку…»

⁶«Да в конце-то концов! Что ты конкретно знаешь, чтобы так рассуждать?! – кричит Симон, размахивая своими короткими руками. – Учитель, вели ему рассказать!»

«Спокойно, Петр. Если твой собрат узнал о какой-то опасности, возможно, рискуя самим собой, и предупреждает нас о ней, мы должны не воспринимать его как врага, а быть ему благодарны. Если он не в силах сказать всего, поскольку это могло бы подвергнуть риску третьих лиц, которые недостаточно храбры, чтобы взять на себя смелось выступить, но еще достаточно честны, чтобы не потакать преступлению, то зачем вы хотите вынудить его об этом рассказывать? Так что не мешайте ему говорить, а Я приму всё то хорошее, что есть в его замысле, отвергнув то, что может оказаться не хорошо. Говори, Иуда».

«Спасибо, Учитель. Ты один по-настоящему знаешь, кто я такой. Я говорил, что мы могли бы безопасно передвигаться внутри границ Самарии. Потому что в Самарии Рим хозяйничает больше, чем в Галилее и Иудее, а те, кто Тебя ненавидит, не захотят проблем с Римом. Тем не менее, опять же чтобы сбить с толку шпионов, я советую идти не прямой дорогой, но пойти отсюда в Дотан, а потом, не доходя до Самарии^[1], пересечь эту страну и пройти через Сихем, затем вниз, к Эфраиму, через Адомин и Карит, и оттуда добраться до Вифании».
[1] Здесь имеется в виду уже город Самария.

«Дорога долгая и трудная, особенно если пойдут дожди». «Опасная! Этот Адомин…» «Похоже, ты сам ищешь опасности…» Апостолы не проявляют энтузиазма.

Однако Иисус говорит: «Иуда прав. Оправимся по этой дороге. После у нас будет время отдохнуть. Мне надо успеть сделать кое-что еще, прежде чем настанет и совершится Мой час, и Я не должен по глупости попасться в их руки, пока всё не исполнится. Заодно и навестим Лазаря. Он, конечно, очень болен и ждет Меня… Вы поешьте, а Я отойду, устал…»

«И даже чуть-чуть не поешь? Ты не болен, а?»

«Нет, Симон. Но Я уже семь дней не притрагивался к постели. До свидания, друзья. Да пребудет с вами мир…» И Он удаляется.

⁷Иуда ликует: «Видели? Вот Он смиренный и праведный – и не отвергает того, что считает хорошим…»

«Да… но… ты думаешь, Он доволен? В самом деле доволен?»

«Не думаю… Но Он понимает, что я прав…»

«Мне интересно, откуда ты успел столько всего узнать. И при этом… всё время находился с нами!..»

«Да. И вы присматривали за мной, как за опасным зверем, я знаю. Но это не имеет значения. Запомните вот что: даже какой-нибудь нищий и даже разбойник могут помочь разузнать, и даже женщина. Я вот поговорил с одним нищим и отблагодарил его. С одним разбойником – и разведал… С одной… женщиной – и… сколько всего может знать простая женщина!»

Апостолы изумленно переглядываются и взглядами спрашивают друг друга: когда, где Иуда умудрился с ними пообщаться?..

Он же смеется и говорит: «И с одним солдатом! Да. Поскольку та женщина сказала достаточно много, чтобы я отправился к этому военному. И я получил подтверждение. И дал знать… Всё допустимо, когда это необходимо. В том числе куртизанки и военные!»

«Ну, ты… Ты…» – произносит Варфоломей, удерживая то, что готов был сказать.

«Да, я. Всего лишь я. Для вас – грешник. Однако я при всех моих грехах служу Учителю лучше, чем вы. И вообще… Если куртизанка знает то, что хотят предпринять враги Иисуса, это значит, что они сами ходят к куртизанкам или держат их, танцовщиц и актрис, при себе ради развлечения… А если они общаются с ними накоротке… то и я могу. Она сослужила мне службу, видите? Представьте, что Его могли схватить у границ Иудеи. И назовите меня благоразумным за то, что этого удастся избежать…»

⁸Все задумчивы и нехотя едят свою еду. Затем Варфоломей встает.

«Куда ты?»

«Навестить Его… Я не уверен, что Он спит. Отнесу Ему горячего молока… и погляжу».

Он выходит и некоторое время отсутствует. Возвращается.

«Он сидел на кровати… и плакал… Это ты огорчил Его, Иуда. Я так и думал».

«Он сам так сказал? Я пойду и объяснюсь».

«Нет, этого Он не говорил. Наоборот, сказал, что и у тебя есть свои заслуги. Но я Его понял. И не ходи, оставь Его в покое».

«Вы все непонятливые. Он страдает, оттого что Его преследуют, препятствуют Его служению. Вот в чём дело», – возмущается Иуда.

А Иоанн подтверждает: «Это правда. Он плакал еще до того, как пришел к вам. Он много переживает: и за Мать, и за братьев, и за несчастных крестьян. О, столько боли!..»

«Расскажи, расскажи…»

«Оставить Мать – это боль. Видеть, что Его не понимают, что никто Его не понимает, – это боль. Видеть, что слуги Йоханана…»

«А, да! На них действительно больно смотреть!.. Я рад, что Марциаму не пришлось их увидеть. Он стал бы переживать и ненавидеть этого фарисея…» – говорит Петр.

«А мои братья опять заставили Иисуса страдать?» – строго спрашивает Иуда Фаддей.

«Нет, наоборот! Они свиделись и разговаривали с любовью, и расстались мирно и с благими обещаниями. Но Ему-то хотелось бы уверить их… как и нас… и не только нас – всех… Хотелось бы всех нас уверить в Его Царстве и в природе этого Царства. А мы…»

Иоанн не продолжает… И в комнатке, освещенной двухрожковым светильником, озаряющим двенадцать лиц, по-разному задумчивых, воцаряется тишина.